это удар по чуме, по смерти, по молчанию Господа. Её ногти впивались в мою спину, оставляя кровавые полосы. Я кусал её плечо, пил солёный пот, смешанный с запахом кожи и дыма от костров за стеной.
Мы трахались, как звери. Как последние люди на земле.
Она кончила первой — выгнулась дугой, закричала так, что я зажал ей рот ладонью. Тело её содрогнулось, мышцы внутри сжались, выдавливая из меня семя. Я излился в неё глубоко, с рычанием, которое было скорее молитвой, чем стоном. Горячее, густое, живое.
Потом мы лежали, тяжело дыша. Чума снаружи стучала в ставни. Внутри — только запах секса и гниющего пергамента.
— Завтра я умру, — тихо сказала она, проводя пальцем по моему шраму на груди. — Но сегодня я была жива.
Я не ответил. Я взял перо и начал писать эту хронику.
За окном — крики. Кто-то тащит тело по мостовой. Колокола молчат уже неделю; звонари все мертвы. А я думаю о её теле. О том, как она двигалась подо мной, как принимала меня целиком, без стыда. В этом монастыре, где мы когда-то бичевали себя за одну мысль о женской груди, я наконец понял: плоть — это единственное, что осталось от Бога.
Брат Джованни сегодня кашлянул кровью. Завтра, наверное, и его в яму.
А я буду писать. И, если Лючия вернётся, снова грешить. Потому что в чумном городе молитва — это ложь, а ебля — правда.
***
ГЛАВА II
Anno Domini 1348, третий день от начала хроники.
Лючия не вернулась ни назавтра, ни послезавтра. Я ждал её в скриптории, сидя над чистым пергаментом, как собака над костью, которую утащил сосед. Перо тряслось в пальцах. Я писал — но не молитвы, не жития святых, нет. Я писал о ней. О том, как пахла её кожа — яблочным гнильём и страхом. О том, как тёмные волоски на её животе блестели от пота в свете свечи. О том, какой звук она издала, когда я вошёл в неё — не стон, нет, а выдох, будто из неё вынули занозу, которая сидела в теле годами.
Я писал и дрочил, как безумный, прямо тут, среди свитков блаженного Августина[1]. Семя моё капало на пергамент, и я размазывал его пальцем, словно новый способ иллюминировать рукопись. Боже, какой я был жалкий. Какой я был живой.
На третий день пришёл брат Джованни.
Он не постучал. Он рухнул на дверь, как бревно, и ввалился в скрипторий на четвереньках. Лицо его было серым, цвета старого сала. Под глазами — чёрные круги, глубокие, как колодцы. А на шее, там, где билась жилка, — бубон. Вздутие размером с грецкий орех, багровое, блестящее, словно второй рот, который молчал, но уже пожирал его изнутри.
— Лука, — прохрипел он, и кровь брызнула из горла на каменный пол. — Лука, я умираю.
Я поднял его с пола. Он был лёгкий, как ребёнок, — тело уже высохло изнутри, чума выжрала его, как личинка выжирает яблоко. Я отнёс его в келью, уложил на солому. Он схватил меня за руку — пальцы холодные, но хватка мёртвая, крепкая.
— Не оставляй меня, — попросил он. — Все уходят. Приор[2] заперся в своих покоях и не открывает. Братья Симон и Паоло ушли в город, якобы за лекарствами. Воруют у мёртвых, я знаю. Я видел. А я лежу здесь и жду, когда...
Он закашлялся. Кровь пошла горлом — тёмная, почти чёрная. Я вытирал её тряпкой, но она лилась и лилась, как из треснувшей бочки.
— Исповедуй меня, — шептал Джованни. — Ради Бога, исповедуй.
Из дневника ветреной Анжелики ч.1