Свернулась калачиком на соломе, как щенок. Дыхание её стало ровным, глубоким — сон ребёнка, который ещё не разучился спать, несмотря на мертвецов за стеной. Лючия гладила её по волосам, и пальцы её двигались медленно, как будто она читала молитву — но не словами, а касаниями.
Я сидел в трёх шагах, спиной к стене. Смотрел на свечу. Огонёк дрожал.
— Она спит, — прошептала Лючия.
Я повернул голову. Лючия лежала на боку, приподнявшись на локте, и смотрела на меня. Рубаха её задралась на бёдрах — нечаянно или нет, всё равно. Ноги были худые, грязные, с царапинами на голенях — следы побега через терновник. Но между ними — тень, тёплая, тёмная, живая.
— Иди сюда, — сказала она.
— Она проснётся.
— Не проснётся. Дети спят как мёртвые. — Пауза. — А если и проснётся — что? Она видела хуже.
Я поднялся. Подошёл. Сел рядом с ней на солому. Она взяла мою руку и положила себе на бедро — голое, горячее. Кожа её была гладкой, несмотря на грязь, и под пальцами я чувствовал, как бьётся кровь, как дрожат мышцы.
— Я думала о тебе, — сказала она шёпотом, почти беззвучно. — Эти три дня. Думала о твоих руках. О том, как ты сжимал мои запястья. Знаешь, какой ты был? Как голодный. Как зверь, которого выпустили из клетки.
— Я монах, — сказал я. Последний довод, последний гвоздь в крышку гроба моей веры.
— Нет, — ответила она и расстегнула мне рясу. Пальцы её были ловкими, как у вора. — Ты был монахом. Сейчас ты — мужчина, который лежит рядом с женщиной в чумном городе, и единственное, что между ним и смертью — это мой запах.
Она потянула меня вниз. Я лёг рядом, за её спиной, — ложкой, как муж и жена ложатся в постели, только мы не были ни мужем, ни женой. Мой нос уткнулся ей в волосы. Они пахли дымом, потом и чем-то сладким, что осталось от той, прежней Лючии, которая, может быть, и существовала когда-то.
Моя рука легла ей на живот. Она вздрогнула. Я почувствовал, как её мышцы напряглись — а потом расслабились, как струна, которую отпустили. Пальцы мои скользнули ниже, по полоске грубых волосков, к ложбинке между бёдрами. Там было мокро. Она текла уже, пока я ещё только сомневался.
— Трогай, — прошептала она. — Трогай меня, монах. Забудь своего Бога на четверть часа. Он простит. А если не простит — то и хуй с ним.
Я рассмеялся — тихо, в её затылок. Смех был горьким, как полынь. И пальцы мои двинулись дальше — между складок, горячих, влажных, разбухших. Она была мягкой внутри, как спелый инжир, и такой же сладкой. Я нашёл её — маленький, твёрдый бугорок, который дрогнул под моим пальцем, как сердечко птицы.
Лючия прикусила губу. Не застонала — только выдохнула, коротко, резко, как от боли. Бёдра её качнулись навстречу моей руке. Я тер кругами, медленно, потом быстрее, чувствуя, как набухает она под пальцами, как увлажняется ещё сильнее, и сок её стекал мне на ладонь, тёплый, склизкий, с запахом, от которого у меня кружилась голова.
Бьянка пошевелилась во сне. Мы замерли. Сердце моё колотилось так, что я слышал его в ушах. Но девочка просто перевернулась на другой бок, натянув на себя край плаща, и снова затихла.
— Тише, — шепнула Лючия, и в голосе её была усмешка дьяволицы. Она повернулась ко мне лицом. В полумраке я видел только блеск её глаз и белозубую ухмылку. Рука её скользнула мне между ног, нашла мой стояк —
Нетипичное утро