— Идём, — шепнула Клара. Рука на моём плече. — Лука, идём. Не смотри.
Я отвёл глаза. Не потому что было страшно. Потому что было слишком знакомо. Лючия. Так же. Так же. Бубон. Слёзы. Тишина Господа.
У Понте-Веккьо мы спустились. По водосточной трубе, по стене, во двор. Гвидо спустили на верёвке, медленно, осторожно. Он стонал, но не просыпался. К набережной. Лодки. Старые, гнилые, привязанные к столбам. Виолетта выбрала ту, что покрепче, отвязала, уложила Гвидо на дно. Мы сели. Вёсла. Я грёб. Виолетта гребла. Клара сидела на корме, рулила. Изабелла держала голову Гвидо на коленях, и её руки были в его поту, и она шептала ему, тихо, как колыбельную: «Терпи, терпи, я здесь, я здесь».
Арно нёс нас. Медленно, лениво, как змея. Вода была чёрной, и в ней отражались звёзды, и отражения дрожали, как мёртвые рыбьи глаза. Один раз я увидел тело, проплывающее мимо. Женщина. Платье раздувшееся, как парус. Волосы на лице. Я отвернулся.
Гребли два часа. Руки горели. Плечи ныли. Но мы шли, и город удалялся, и дым уменьшался, и запах слабел, и небо становилось чище, и звёзды ярче, и я думал: вот он, выход. Не лекарство, не чудо, не Бог. Река. Дорога. Бегство. Живые бегут от мёртвых, как всегда, с начала мира.
За городом, у Сан-Миниато, мы причалили. Вытащили лодку на берег, мокрый, илистый, пахнущий тиной и землёй. Носилки. Гвидо. Дорога. Тёмная, грунтовая, между полями, и на полях ничего, кроме травы и тишины, и тишина была оглушительной, после города, после криков и воя и колоколов, которые молчали.
Деревня. Три дома, сарай, колодец. Тёмная, безлюдная. Мы вошли в первый дом. Пустой. Хозяева ушли, или умерли, или прятались. Без разницы. Крыша. Стены. Пол. Огонь в очаге, который мы разожгли, и огонь был красным, живым, тёплым, и я сидел перед ним и смотрел, и в огне не было чумы, не было смерти, не было молчания Господа. Только тепло. Только свет.
Гвидо положили у огня. Изабелла сидела рядом, не двигаясь. Клара и Виолетта готовили еду. Я сидел и писал. При свете огня, на коленях, на пергаменте, который был мокрым от росы и пота.
Гвидо открыл глаза. Ночью. Когда огонь догорал, и все спали, кроме меня. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Глаза были ясными. Жар спал. Не полностью, но спал. Он пошевелил левой рукой, той, с порезом, и поморщился, и я увидел, что красная полоса уменьшилась. Не исчезла. Но уменьшилась.
— Лука, — прохрипел он.
— Здесь.
— Где мы?
— За городом. Деревня. В безопасности.
— Долго?
— Два часа по реке. Потом пешком.
— Изабелла?
— Спит. Рядом.
Он повернул голову. Посмотрел на Изабеллу, которая спала, свернувшись, прижавшись к его боку. Протянул руку. Коснулся её волос. Пальцы дрожали, но двигались.
— Лука, — сказал он. Голос тихий, но твёрдый. — Я видел.
— Что видел?
— Во сне. Огонь. Тела. Реку. Лючию. — Пауза. — Она говорила со мной. Сказала: «Не бойся. Чума не возьмёт тебя. Ты ей не нужен. Ты нужен им». — Он показал на Изабеллу, на Клару, на Виолетту, на меня. — «Живым».
Я не ответил. Горло сжатое. Глаза мокрые. Не от слёз. От дыма. От усталости. От чего-то, чему нет названия.
— Лука, — сказал Гвидо. — Я умираю?
— Нет, — ответил я. И не солгал. Потому что верил. Потому что ложь, в которую веришь, перестаёт быть ложью. — Нет. Ты живой. Ты выздоровеешь.
Он кивнул. Закрыл глаза. Уснул. Настоящим сном. Ровным, тихим, без бреда.
Я сидел и писал. При догорающем огне, в деревне, за городом, за стенами, за
Калчаковые бани