Anno Domini 1348, семнадцатый день от начала хроники.
Гвидо выздоравливал.
Медленно, как выздоравливают те, кого чума отметила, но не забрала. Три дня он лежал у огня, метаясь между сном и явью, и пот лился с него, как дождь с крыши, и Изабелла меняла тряпки, и Виолетта варила бульон, и я промывал рану уксусом дважды в день, и красная полоса отступала, сантиметр за сантиметром, как враг, который уходит, но оглядывается. На четвёртый день он сел. На пятый встал. На шестой вышел во двор и блевал, потому что ноги не держали, а мир кружился, как мельничное колесо.
— Слабый, — сказал он. Не жалобно. Констатируя. Как сапожник, который оценивает износ подошвы.
— Ты чуть не умер, — ответила Изабелла. — Слабость это роскошь. Будь благодарен.
— Благодарен кому?
— Мне. Я три дня не спала, держала твою голову, чтобы ты не захлебнулся собственной блевотиной.
Он посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул. Один раз. И сел обратно, на солому, и закрыл глаза, и я видел, как его губы шевельнулись, беззвучно, и я знал, что он говорит «спасибо», но не может произнести вслух, потому что мужчины не говорят таких слов, особенно сапожники, особенно в чумном городе, особенно после того, как их вытащили с того света женскими руками.
Изабелла не отошла от него. Сидела рядом, на полу, прижавшись плечом к его колену, и лицо её было таким, какого я не видел раньше. Не страх. Не облегчение. Тишина. Тишина человека, который знает, что такое потерять, и ждёт, не дыша, боясь спугнуть выздоровление, как спугивают птицу на подоконнике. Её рука лежала на его бедре, неподвижная, и я видел, как пальцы её подрагивали, едва заметно, как струна, которую тронули и отпустили.
Виолетта наблюдала из дверей. Молча, скрестив руки. Лицо её было непроницаемым, тёмно-медовые глаза ничего не выражали, но я видел, как она считает. Не деньги, не дни. Считает Изабеллину усталость, Гвидино дыхание, расстояние между жизнью и смертью, которое измеряется не в шагах, а в каплях бульона и чистых тряпках. Виолетта считала то, что нельзя было сосчитать, и в этом была её сила, и в этом была её боль.
Деревня была мертва. Не чумой. Брошена. Три дома, сарай, колодец, виноградник, заросший, с гроздьями, которые гнили на лозах, сладкими, пьяными, от которых пахло вином и осами. Хозяева ушли. Куда, зачем, навсегда ли, никто не знал. Может, во Флоренцию, за помощью. Может, на юг, от чумы. Может, умерли в поле, и тела их лежали где-то в траве, и кости побелеют к весне. Одно я знал точно: в этих домах не было трупов. Не было запаха. Не было чумы. Была только тишина и пустота, которая пахла пылью, сухим деревом и старым очагом, в котором осталась зола.
Мы заняли все три дома. Первый для Гвидо и Изабеллы. Второй для женщин и меня. Третий склад, кухня, общий очаг. Сарай для нужды, хотя Виолетта, практичная, как кошка, тут же выкопала яму за сараем, с жердями и тряпкой вместо двери, и сказала: «Цивилизация. Даже в чуме».
Вода была. Колодец, глубокий, чистый, с прохладной водой, которая пахла камнем и землёй. Еда была. В погребе первого дома: мешок муки, полкаравая хлеба, кувшин масла, корзина с орехами. В саду: груши, перезревшие, мягкие, с жёлтой кожицей и мякотью, которая таяла во рту, и от которой текло по подбородку, сладкое, как поцелуй. В винограднике: виноград, кислый, дикий, но годный для вина, если раздавить и оставить бродить. Виолетта сделала. В глиняном кувшине, с дикими дрожжами, на солнце.
Желание.