— Не двигайся, — прошептала она. — Не двигайся. Я.
Её руки расстегнули мне рясу. Быстро, ловко, с тем мастерством, которое я знал. Ряса слетела, рубаха задралась. Она посмотрела на меня, сверху, и в зелёных глазах её был голод. Не нежность. Не любовь. Голод. Тот же, который я чувствовал. Животный, древний, как трава, как вода, как смерть, которая стояла за оливами.
Она отодвинулась. Вниз. По моему телу, губами, языком. Шея, грудь, живот, и ниже, и я чувствовал её дыхание на своей коже, горячее, влажное, и каждый поцелуй был как слово, и каждый язык — как запятая, и она писала на мне, телом, как я писал на пергаменте.
Потом она взяла меня в рот.
Не так, как Изабелла. Не так, как в скриптории, в ту ночь, когда Клара была голодной, жадной, неумелой. Сейчас — по-другому. Медленно. Глубоко. Она обхватила меня губами, мягко, влажно, как сливу, и втянула, и её щёки втянулись, и язык лёг на уздечку, как лента на пергамент, и она двигала головой, медленно, вверх-вниз, вверх-вниз, и каждый раз, когда она опускалась, я чувствовал горло, горячее, тесное, и каждый раз, когда поднималась, её язык делал круг, по головке, медленный, влажный, с хлюпаньем, которое в тишине олив было музыкой, лучше любой лютни.
Я лежал. На спине. На траве. Смотрел в небо, голубое, чистое, и чувствовал её рот, её язык, её руку, которая обхватывала основание, и двигала в такт, и её пальцы, тонкие, с мозолями, massировали, нежно, точно, как пальцы музыканта на струнах. Она сосала. Медленно, глубоко, с причмокиванием, и я запрокинул голову, и закрыл глаза, и мир сузился до этого: до её рта, до её языка, до её руки, до жара, который поднимался из живота, как тесто на дрожжах.
— Стой, — прохрипел я. — Стой. Не так. Не сейчас.
Она подняла голову. Губы мокрые, разбухшие, красные, как рана. Глаза зелёные, тёмные, с огнём.
— Почему?
— Потому что я хочу быть в тебе. Не в твоём рту. В тебе. Везде.
Она улыбнулась. Та же улыбка, тонкая, как трещина на льду. Встала. Сняла платье. Одним движением, как змея сбрасывает кожу. Тело, голое, в солнечном свете, под оливами, было как видение. Не мрамор. Не воск. Жизнь. Грудь маленькая, острая, с сосками цвета розовых лепестков, стоящими, как бутоны. Живот плоский, с линией волосков, которая вела вниз, как тропа. Бёдра узкие, с выступающими костями, и между ними — тёмный треугольник, мокрый, блестящий, раскрытый, как цветок после дождя.
Она села верхом. Опустилась. Медленно, по миллиметру, и я вошёл в неё, и она ахнула, и её голова откинулась, и шея выгнулась, и на ней пульс, быстрый, видный, как река на карте. Она была тесной. Мокрой. Горячей. И мышцы внутри сжались вокруг меня, обхватили, втянули, как рука, которая хватает, не отпускает.
Она двигалась. Медленно, тяжело, как жернова. Бёдра качались, вперёд-назад, вперёд-назад, и каждый толчок был ударом, и каждый удар — словом, и она писала на мне, телом, хронику, которая не нуждалась в пергаменте. Её грудь качалась, маленькая, острая, и соски стояли, как камешки, и я поднял руки, взял их, мял, щипал, и она стонала, тихо, коротко, как от боли, и ускоряла.
— Да, — стонала она. — Да, Лука, да, так, так...
Мои руки легли ей на бёдра. Сжали. Жёстко, как хватка, и я поднял её и опустил, и она ахнула, и я снова поднял и опустил, и мы двигались, вместе, в ритме, который был старше нас, старше олив, старше дороги, старше чумы. Ритм жизни. Ритм плоти. Ритм,
Обострение