моём плече, и её рука — на моей груди, и её дыхание выравнивалось, и я чувствовал её, всю: тепло, влагу, пульс, жизнь.
— Вот, — прошептала она. — Вот это. Вот что значит жить. Не дышать. Не есть. Не спать. Вот это.
— Да.
— Запиши.
— Запишу.
— Всё?
— Всё.
— Даже... туда?
— Даже туда. Особенно туда. Потому что это — не грех. Это — литургия. Ты сама говорила.
Она улыбнулась. Не тонко. Не как трещина. Широко, открыто, как ребёнок, который получил подарок. Впервые. Впервые я видел её улыбку, полную, настоящую. И она была красивее, чем всё, что я видел. Красивее Флоренции, красивее сиенских холмов, красивее неба после дождя.
— Идём, — сказала она. Встала. Оделась. Быстро, деловито, как солдат после привала. — Сиена ждёт.
Шли до вечера. Дорога вела на юг, между холмами, покрытыми оливами и виноградниками, и мир был зелёным, золотым, живым, и я не мог поверить, что где-то, за спиной, Флоренция гниёт, и трупы лежат на улицах, и крысы жрут мёртвых, и дым поднимается к небу. Здесь — не было. Здесь были оливы, и цикады, и ручьи, и небо, голубое, как глаз ребёнка. Может, чума не дошла. Может, горы остановили её. Может, Бог, который молчал во Флоренции, говорил здесь, через оливы и цикад.
В Поджибонси пришли к закату.
Город был жив. Не полностью, не так, как до чумы, но жив. На улицах — люди. Немного, но люди. Ворота — открыты, стража — двое, не в латах, в штатском, с дубинами. Запах — не чумной. Запах хлеба, навоза, дыма от очагов. Запах жизни.
— Медичи? — Стражник поднял бровь. — Флоренция... там мор?
— Был. Сейчас — меньше. Мы ушли рано. Здоровы.
Стражник посмотрел. На меня, на рясу, на посох. На Клару, на платье, на руки. На руки. Чистые. Без бубонов. Без пятен.
— Входите. Но в карантин[5] — не надо. Просто не подходите к больным. Если есть. — Он помолчал. — Есть. Немного. На восточной улице. Не ходите туда.
Мы вошли. В город. Живой. Люди на улицах, дети, собаки, лошадь, привязанная к столбу. Лавка, открытая, с хлебом, с сыром, с вином. Я смотрел и не верил. Как будто проснулся от кошмара и обнаружил, что мир — цел. Не цел. Но жив. Жив.
Клара нашла постоялый двор. Маленький, грязный, с соломой на полу и очагом, в котором горел огонь. Хозяин — старик, сморщенный, как печёное яблоко, с одним глазом и бородой, в которой застряли крошки. Он посмотрел на нас, на золото, которое Клара положила на стол, и кивнул.
— Комната. Наверху. Ужин. Вино. — Он взял золотой. Покрутил. Куснул. Кивнул. — Настоящее. Медичи?
— Медичи, — подтвердила Клара.
— Хорошо. Медичи — честные. Для банкиров.
Клара усмехнулась. Я — нет. Я думал о Бенедетто, Анджело и Никколо, которые ушли на юг, к Сан-Джиминьяно. Трое мужчин, по дороге, в мире, где чума не спит. Я думал о Гвидо, который стоял у забора с топором. О Виолетте, которая держала Франческо на руках. Об Изабелле, которая молола зерно. О Паоло, который играл с ребёнком. О старой Беатриче, которая спала. Об Анджело, который плакал. О Лючии-маленькой, которую мы нашли в городе мёртвых и назвали в честь живой.
Все они были там, за холмами, в деревне, за кривым забором. А я был здесь, в Поджибонси, в живом городе, с женщиной, которая лежала рядом, на соломе, и её волосы пахли оливами и солнцем, и её тело было
Доктор