— меньший, более узкий, воняющий мочой и гнилью. Там, у стены, я увидел то, что заставило меня остановиться.
Двое мужчин — или то, что от них осталось — сидели на корточках над телом женщины. Они ели. Ели — её.
Один поднял голову. Лицо его было тупым, голодным, с запёкшейся кровью вокруг рта. Не безумное — нет. Спокойное. Как будто это было нормально. Может быть, в этом городе это уже было нормально.
Я побежал. Не от чумы — от этого взгляда. Споткнулся о мёртвую собаку, выронил сыр, подобрал, побежал дальше. Сердце колотилось в горле. Ряса задралась, капюшон слетел, и я чувствовал на лице тот самый воздух Флоренции — воздух, в котором каждая частица была отравлена смертью.
Когда я добрался до монастыря, то бросился на колени и блевал за стеной, пока из желудка не вышла жёлчь. Потом — умылся, отдышался, взял лепёшки и сыр, спустился в подвал.
Лючия не спала. Бьянка — да, свернулась у неё под боком, как котёнок. Лючия сидела, прислонившись спиной к стене, и держала в руке что-то блестящее. Нож. Маленький, с костяной рукоятью.
— Где взяла? — спросил я.
— У Джованни в келье. Ты же не закрыл дверь. — Она усмехнулась. Криво, одной стороной рта — другая уже распухла от бубона. — Не волнуйся. Не для того, что ты думаешь. Хотя...
Она показала мне своё запястье. На коже — неглубокий порез, тонкая красная линия, уже запёкшаяся.
— Кровь, — сказала она. — Я хотела посмотреть, какая она. Красная. Нормальная. Как у живой.
— Ты живая.
— Пока. — Она положила нож. — Что принёс?
Я дал ей лепёшку. Она разломила, отдала половину Бьянке — та проснулась мгновенно, как все голодные дети, и жрала, не разжёвывая, давясь, с крошками на подбородке. Лючия смотрела на неё, и в глазах её было то, чего я не видел раньше, — нежность. Настоящая, без примеси похоти, гнева или отчаяния. Просто нежность.
— Она не моя, — сказала Лючия тихо. — Но если бы у меня была дочь, я бы хотела, чтобы она была такой. Маленькой. Голодной. Живой.
Я сел рядом. Мы ели сыр. Твёрдый, солёный, с привкусом плесени — но это была еда, и мы ели её медленно, как причастие.
— Расскажи мне, — сказал я. — О себе. До чумы. Кем ты была.
Она посмотрела на меня долго. Потом отвернулась к стене.
— Кожевенник, отец. Мать умерла родами. Братья — трое, все старше. Я была единственной девкой в доме, где воняло кислотой и шкурами. С восьми лет — меззина[8], работала у дубильных чанов. К двенадцати — первый мужчина. Брат. Не кровный — подмастерье. Он сказал, что любит. Потом сказал, что любит другую. Я не плакала. К пятнадцати — третий. Кожевник с Виа Маджо, женатый, сорок лет. Он платил. Дукат за раз. Я не считала это продажей. Я считала это... работой. Ещё одной работой, после дубильных чанов.
— А потом?
— Потом — чума. Отец умер первым. Братья — через неделю. Один за другим, как свечи на алтаре. Я осталась. Одна. В доме, полном трупов. Я вышла на улицу и пошла. Куда — не знала. Сюда. К тебе.
— Почему ко мне?
Она повернулась. Лицо её было спокойным. Только бубон на скуле пульсировал, тяжёлый, багровый.
— Потому что ты смотрел на меня. Не как на шлюху. Не как на больную. Как на человека. Это редкость, монах. Реже, чем чудо.
Я хотел ответить, но не смог. Горло сжалось. Я обнял её — просто обнял, без похоти, без мысли о сексе, без ничего. Она была горячей, как
Сос-опрос