[1] Иллюминирование рукописи — украшение средневековых манускриптов цветными инициалами, миниатюрами и орнаментами. Брат Лука, очевидно, находит собственное, кощунственное толкование этого термина.
[2] Приор — настоятель монастыря, второе лицо после аббата. В небольших обителях часто выполнял обе функции.
[3] Чертоза — картезианский монастырь. Орден картезианцев славился строгим уставом и обетом молчания, что придаёт исповеди брата Джованни дополнительный кощунственный оттенок.
[4] Я отпускаю тебе грехи твои. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
***
ГЛАВА III
Anno Domini 1348, четвёртый день от начала хроники.
Я проснулся от того, что Лючия рыдала.
Не громко — она не могла громко, горло уже перехватило. Но тело её содрогалось рядом со мной, и я чувствовал каждый толчок, как землетрясение в миниатюре. Бьянка ещё спала. Свеча догорела, и в подвале стояла темнота, густая, как дёготь.
— Тронь, — сказала она, взяла мою руку и положила на скулу. На то самое пятно.
Оно было горячим. Не просто горячим — пылающим, как уголь. Под пальцами я почувствовал бугор — небольшой, но твёрдый, с горошину, а может, с боб. Бубон. Первый. Тот самый, который через неделю — или через три дня, или через пять, чума не терпит расписания, — разрастётся до яйца, почернеет, лопнет, и из него потечёт гной, воняющий так, что даже мухи сдохнут.
— Сколько? — спросил я.
— Со вчерашнего вечера. Я почувствовала, когда мы... — Она не договорила. В темноте я слышал, как она сглотнула. — Может, раньше. Может, ты и не чувствовал ничего живого. Может, ты трахал уже мёртвую.
— Хватит.
— Нет, не хватит. — Голос её стал жёстким. — Ты писарь. Ты должен записывать. Записывай: Лючия, дочь кожевенника Пьетро делла Кроче, девка и шлюха, бежавшая из карантина, сосавшая член монаху в подвале монастыря Святого Августина, заражена чумой. Дата — четверг, канун праздника Святого Петра в цепях[1]. Записал брат Лука, монах, блудник и трус.
Я молчал. Рука моя всё ещё была на её скуле. Бубон пульсировал под пальцами, как второе сердце.
— Уйди, — сказала она наконец. — Оставь меня с Бьянкой. Если я умру — отведи её к Санта-Мария-Новелла[2], там ещё есть сёстры, они возьмут.
— Ты не умрёшь.
— Лука. — Она впервые назвала меня по имени. Без «брат». Просто — Лука. — Я умру. Ты это знаешь. Я знаю. Единственный, кто не знает, — это Бьянка. И слава Богу. Если Он ещё существует.
Она отодвинулась от меня. Встала. Рубаха её сползла с плеча, и в тусклом свете, который пробивался через щель в ставне, я увидел её силуэт — худой, острый, с выступающими ключицами. Она была похожа на ангела с фрески Джотто[3], только с бубоном на скуле и засохшим семенем на животе.
— Оденься, — сказал я. Глупость. Жалкая, пустая глупость. Но что я мог ещё сказать?
Она оделась. Молча. Села в угол. Я слышал, как она дышит — тяжело, с хрипом. Лёгкие, наверное, тоже. Иногда чума брала не только бубоны, но и лёгкие, и тогда человек захлёбывался кровью за считанные часы.
Я поднялся наверх.
Утро было серым, как пепел. Небо над Флоренцией — низкое, тяжёлое, цвета грязного свинца. Над городом стоял столб дыма — жгли трупы. Запах — сладковатый, жирный, тошнотворный — добрался даже до холма. Я задержал дыхание и прошёл к колодцу.
У колодца сидел брат Михаэль. Живой. С ним было чудо — не божественное, а просто статистическое: он был жив. Михаэль был немолод, шестидесяти лет, с лицом, похожим на высушенное яблоко, и руками, которые никогда не дрожали — ни когда он копал
однажды дома у начальника...