И теперь — вторая Лючия, которая не дышала, не смеялась, не плакала. Кукла. Тряпка. Память.
— Зачем? — спросил Гвидо. Голос грубый, но не злой.
— Затем, — ответила Клара, — что имена не должны умирать. Если имя живёт, человек жил. Если имя забывают, человек не жил. — Она посмотрела на меня. Зелёные глаза, тёмные, с огнём на дне. — Лука запишет. Он обещал. Имя будет жить. В словах. В чернилах. На пергаменте.
Я кивнул. Запишу. Уже записываю. Здесь. Сейчас. Лючия. Первая — живая, горячая, с бубонами и со стонами, с сыром и с вином, с телом, которое я любил. Вторая — тряпичная, тихая, с нитяными волосами и глазами-пятнами, из комнаты, где пахло смертью и где крысы сдохли от яда мёртвой плоти. Две Лючии. Одна — плоть, которая стала словом. Другая — тряпка, которая стала памятью. И обе — жизнь. Потому что память — это жизнь. И слово — это жизнь. И кукла, которую женщина держит у огня, — это жизнь.
Ночью, когда все спали, я сидел у огня и писал. Новый пергамент, из тех сорока, что я принёс из Санта-Кроче. Чернила, которые Виолетта развела утром, густые. Писал.
О Сиене. О рынке. О торговце с усами, как у моржа. О старике с лошадью, который вёз нас за муку. О Бенедетто, который нашёл кур и рассказал об Анджело, который улыбнулся. О Барди, которые дали хлеб за соль. О Паоло, который бежал к нам босой по грязи. О Гвидо, который считал дни и отвернулся, чтобы мы не видели его глаз. О Виолетте, которая спросила «еда?» и ушла готовить. О Кларе, которая спала, положив голову мне на бедро, и её волосы пахли оливами.
О кукле. О тряпичной Лючии, которая лежала рядом с Кларой, на соломе, и которую Клара держала во сне, как держат ребёнка, которого нет. О том, как Клара сказала: «Имена не должны умирать». О том, что она права. О том, что я записал имя, и имя живёт, и пока имя живёт, человек жил.
О нас. Тринадцать. Лука, Гвидо, Изабелла, Клара, Виолетта, Никколо, Бенедетто, Анджело, Джулия, Франческо, Беатриче, Лукреция, Паоло. Тринадцать. И три куры. И одна коза. И одна кукла. И один забор, кривой, дырявый, но стоящий. И один огонь, который горел. И один писарь, который писал.
Клара вышла. Молча. Села рядом. Босая, в рубахе, с распущенными волосами. Зелёные глаза отражали огонь. Кукла осталась на соломе, в доме, одна, как ребёнок, которого положили спать.
— Не спишь, — сказала она.
— Пишу.
— О чём?
— О всех. О тебе. Об Анджело, который улыбнулся. О курах. О кукле.
— О кукле?
— Да. О Лючии. О тряпичной. О той, которая осталась от девочки, которую мы не нашли.
Клара помолчала. Долго. Огонь трещал. Тени плясали. Где-то далеко, за холмом, выла собака. Или не собака. Не важно.
— Лука.
— Да.
— Я думаю о ней. О девочке. Каждую ночь. — Голос тихий, ровный. Не сталь. Не огонь. Что-то другое. Глубокое, как колодец. — Она лежала наверху, в колыбели, и мать умирала у лестницы, и не могла подняться. И девочка плакала. Наверное. А потом перестала. И тишина. — Клара обхватила колени руками. — Я представляю. Матерь, которая слышит, как ребёнок затихает. И не может. Не может подняться. Не может принести воды. Не может дотянуться. Только слышит. И царапает стену: «Бог, за что». А Бог не отвечает. И крысы приходят. И сдыхают. И всё.
Однажды по дороге домой