который устал и сдался сну, потому что сон безопаснее яви, и во сне нет чумы, нет смерти, нет молчания Господа. Только тьма, тёплая, мягкая, как объятие.
Я не спал. Писал. Одной рукой, потому что другой держал Клару. Писал криво, косо, но писал. Потому что обещал. Потому что слова — единственное, что остаётся. Единственное, что бьёт чуму. Единственное, что не умирает.
Записывай, Лука. О Сиене, которая встретила колоколом. О торговце, который рассмеялся и сказал «Медичи». О Бенедетто, который нашёл кур и рассказал об Анджело, который улыбнулся. О Барди, которые дали хлеб за соль. О петухе, который клюнул палец и заставил мёртвого человека улыбнуться. О Кларе, которая держит куклу у огня и говорит: «Имена не должны умирать». О Гвидо, который считал дни. О Виолетте, которая спросила «еда?» и ушла готовить. О нас, тринадцати, которые сидят у огня и смеются, потому что смех — это жизнь. О кукле, которая осталась от девочки, которую мы не нашли, и которая теперь зовётся Лючией, и имя живёт, и пока имя живёт, девочка жила. О том, что паутина, которую мы сплели из соломы и грязи, из каш и вин, из смеха и слёз, из секса и слов, — эта паутина держит. Пока есть двое, есть нить. Пока есть нить, есть жизнь.
Чума подступала. Но мы были. Все. Тринадцать. И три куры. И одна коза. И одна кукла по имени Лючия. И один забор, кривой, дырявый, но стоящий. И один огонь, который горел. И один писарь, который писал. Одной рукой, потому что другой держал женщину. И это было достаточно.
Пишу.
***
ГЛАВА XXII
Anno Domini 1348, тридцатый день от начала хроники.
Деревня менялась.
Не сразу, не в один день. Медленно, как меняется сезон: незаметно, по крупице, по утру, которое на минуту светлее вчерашнего, по траве, которая на волос длиннее, по воздуху, который на градус теплее. Деревня менялась, потому что люди в ней менялись, потому что жизнь, упрямая, как сорняк в трещине, прорастала сквозь пепел и грязь, и давала ростки, и ростки были зелёными, и зелёный цвет был цветом жизни, и жизнь не спрашивала разрешения.
Гвидо построил второй забор. Внутрь первого, с отступом в три шага. Двойная линия, как двойная стена крепости. Между заборами — ров, неглубокий, в два фута, который Никколо выкопал за два дня, с тем упорством, которое бывает у крестьян, привыкших к земле и знающих, что ров — это не архитектура, а арифметика: каждый фут глубины — это ещё одна секунда, которую враг потратит, чтобы преодолеть, и каждая секунда — это ещё один взмах топора.
— Параноик, — сказал Бенедетто, глядя, как Гвидо вбивает колья.
— Реалист, — ответил Гвидо. — Параноик строит три забора. Я строю два.
Бенедетто не засмеялся. Но кивнул. Потому что понимал. Торговец, который прошёл через чуму и бандитов, понимал сапожника, который прошёл через инфекцию и мародёров. Оба знали: мир не безопасен. Мир — это зубы, которые кусают, и единственная защита — стена, и чем больше стен, тем больше зубов ты сломаешь, прежде чем тебя сожрут.
Огород был. Никколо и Анджело раскопали землю за вторым домом, мокрую, тяжёлую, пахнущую глиной и корнями, и посадили. Откуда семена? Из мёртвых деревень, которые Бенедетто обошёл. Из карманов крестьян, которые умерли, не успев посадить. Из мешочков, которые лежали в пустых домах, рядом с мёртвыми хозяевами, и ждали, и не дождались. Бобы, горох, репа, лук, чеснок. Никколо сажал, как молился: молча, methodично, на коленях, в грязи, и руки его, крестьянские, привыкшие к плугу и серпу, знали, куда положить каждое семя, на
Детские забавы длинною в жизнь