После того как отец ушёл к её младшей сестре, в доме стало слишком тихо. Мать ходила по комнатам босиком, будто боялась разбудить пустоту. Сын почти не выходил из своей комнаты. Иногда она слышала, как он дрочит за дверью — глухие, злые движения, прерванный вздох, потом долгое молчание. Она стояла в коридоре и курила, хотя уже год как бросила.
Отец был высоким, уверенным мужчиной с низким голосом и привычкой решать всё сам. Пятнадцать лет он говорил матери, что она — его тихая гавань. А потом просто собрал вещи и переехал к Лене — к той самой сестре, которая всегда приезжала в коротких платьях и смеялась слишком близко к его лицу. Мать узнала не из записки. Она увидела их вместе в машине у супермаркета. Сестра сидела на пассажирском, а отец целовал её так, будто никогда не целовал жену. После этого мать молчала три дня. На четвёртый начала курить. На пятый перестала смотреть в зеркало. Её психика ломалась не взрывом — медленным, тихим осыпанием. Она продолжала готовить, стирать, спрашивать сына, поел ли он. Но внутри уже не было ничего целого. Только холод и странная, тяжёлая пустота.
Сын остался с ней, потому что уходить было некуда и не к кому. Университет он бросил через месяц. Сказал, что «не тянет». На самом деле ему было страшно оставлять мать одну в этом доме, где каждый угол помнил чужой смех. Он дрочил почти каждую ночь — зло, быстро, будто наказывал собственное тело. От злости на отца. От жалости к матери. От того, что его собственное возбуждение казалось грязным и ненужным. Иногда он специально делал это громче, будто хотел, чтобы она услышала. Будто хотел, чтобы хоть кто-то в этом доме ещё чувствовал что-то живое.
В ту ночь он не смог. Слишком много всего крутилось в голове — лицо отца, смех тёти Лены, пустые глаза матери за ужином. Каждый раз, когда он уже почти доходил, мысль обрывала всё. Рука двигалась быстро и зло, но тело отказывалось отпускать. Он ударил кулаком по стене от бессилия, и из горла вырвался тихий, сдавленный всхлип. Не плач — именно всхлип, как у маленького.
Она услышала. Стояла в коридоре с сигаретой, которую даже не курила, просто держала между пальцами. Уже несколько ночей подряд она слушала эти звуки за дверью и каждый раз уходила. Но сегодня что-то сломалось окончательно. Ей стало невыносимо оставлять его одного в этой злости и пустоте. Она погасила сигарету о подоконник, поправила тонкую рубашку и открыла дверь без стука.
Он лежал на спине, штаны спущены до колен, член стоял жёстко и мокро, рука беспомощно лежала рядом. Глаза красные. Он даже не попытался прикрыться.
Мать стояла на пороге в тонкой чёрной ночной рубашке до середины бедра. Без белья. Длинные тёмные волосы были распущены и слегка влажные после душа. Грудь второго размера мягко обозначалась под тканью — аккуратная, упругая, с тёмными сосками, которые сейчас слегка напряглись от прохлады. В сорок два она всё ещё была красивой. Не той яркой красотой, которую выбирают мужчины вроде её бывшего. Тихой, плотной, с тяжёлым взглядом и телом, которое помнило, каково это — быть желанной.
— Не получается, — сказал он хрипло. — Совсем.
Она села на край кровати. Молчала долго. Смотрела на его член, на каплю, которая уже стекала по стволу, на его красные глаза. Внутри неё всё сжималось. Страх. Стыд. И внезапное, почти болезненное возбуждение, которое поднялось откуда-то из глубины, где раньше жила только пустота. Она думала о
Вечер с сестрой.