раскатывает презерватив по своему возбуждённому члену. — В прошлый раз я не подумала. А в этот раз... решила, что лучше перестраховаться.
— Лучше — да, — согласился он, заканчивая. — Особенно когда у нас такие насыщенные занятия.
Она смотрела на него — на его ловкие пальцы, на то, как латекс обтягивает его плоть, на его лицо, в котором читалось торжество, смешанное с нежностью. И когда он склонился над ней, опираясь руками по обе стороны от её головы, она уже не чувствовала ни страха, ни сомнений. Только жар. Только голод. Только ожидание.
— --
Инна Александровна лежала на диване, откинувшись на подушки, и ждала. Её ноги, обтянутые тонкими чулками с кружевной резинкой, были согнуты в коленях и послушно разведены в стороны. Юбка, задранная до талии, уже ничего не скрывала. В приглушённом свете лампы её обнажённое лоно выглядело как произведение искусства — идеально гладкое, ухоженное, женственное. Полные нижние губки, набухшие от прилившей крови и возбуждения, призывно блестели от влаги, напоминая спелый персик, который сам просится в руки. Каждая складочка, каждый изгиб были видны в мельчайших деталях, и Паша, заканчивая раскатывать презерватив, не мог оторвать от этого зрелища глаз.
— Что ж, — произнёс он, и в его голосе зазвучала та самая знакомая ироничная нотка, — пора приступить к более углублённому изучению математики. Точнее... математички.
Инна вспыхнула и игриво стукнула его кулачком в грудь — легко, без силы, скорее для вида.
— Павел, перестань, — сказала она, но губы её помимо воли расползались в улыбке, а глаза сияли тем самым влажным блеском, который говорил больше любых слов.
Паша довольно хихикнул, поймав её кулачок и на мгновение прижав к губам, а затем отпустил. Он придвинулся ближе, устраиваясь между её разведённых бёдер. Одной рукой он упёрся в диван рядом с её плечом, другой направил себя к самому входу — горячему, влажному, трепещущему в ожидании. Головка коснулась мягких складок, скользнула по ним, размазывая влагу, и Инна тихо, прерывисто выдохнула, прикрыв глаза.
Он начал входить — медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей привыкнуть. Её тело откликнулось instantly, обхватывая его горячей, бархатистой теснотой. Она закусила губу, сдерживая стон, и её пальцы вцепились в его плечи. А Паша, глядя на неё сверху вниз — на эту женщину, его учительницу, такую строгую и неприступную ещё месяц назад, — чувствовал, как внутри разливается пьянящее, абсолютное торжество. Она была его. Полностью. Без остатка. И этот момент стоил всего.
Паша вошёл до конца, и её тело приняло его полностью — туго, горячо, влажно. Он замер на мгновение, чувствуя, как её мышцы обхватывают его, как пульсирует внутри неё жизнь. Блаженный выдох сорвался с его губ, смешавшись с её тихим, приглушённым стоном.
Он не двигался. Просто смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на полуприкрытые глаза, на приоткрытые губы, с которых ещё не сошёл след его поцелуев. А затем произнёс — тихо, но с той самой непоколебимой уверенностью, которая была свойственна ему с детства:
— Я знал, что добьюсь вас. С самой первой нашей встречи. С того самого дня, когда вы вошли в класс в той синей юбке с разрезом. Я посмотрел на вас и сказал себе: эта женщина будет моей. И вот вы здесь.
Инна не ответила — слова были не нужны. Вместо этого она притянула его к себе, и он наклонился, накрывая её губы своими. Поцелуй вышел страстным, сочным, глубоким — совсем не таким, каким мог бы целовать ученик свою учительницу. Их языки встретились, сплелись, начали свой собственный танец — то нежный, то требовательный. Он
медосмотр