— Вовка твой сегодня с нами. И ещё двое из параллели. Не ссы, они молчать умеют. Пока умеют. А ещё мы поставим камеру нормально. Не телефон на колене, а штатив. Хотим красиво.
Сердце ударило в горло. Вовка. Мой лучший друг. Тот, кто на днях хвалил мамину юбку и смотрел на её бёдра, когда думал, что я не вижу.
— Он знает?
— Догадывается. Я кинул ему кусок видео с похода — без лица, только тело и голос. Он написал: «это что, Т.В.?» Я не подтвердил. Пусть сам увидит.
Олег хлопнул меня по плечу и ушёл. Я стоял на лестнице и чувствовал, как член натягивает брюки прямо посреди школы. Стыд жёг щёки. Возбуждение жгло всё остальное.
После уроков я нашёл маму в кабинете. Она сидела за столом, проверяла тетради, но ручка дрожала.
— Они сказали тебе? — спросил я.
Она кивнула, не поднимая глаз.
— К Димону. И Вова будет. Вадик... Вова же у нас дома ел. Спал на твоём диване в пятом классе. Я ему бутерброды делала...
— Знаю.
Мама закрыла журнал.
— Если ты скажешь «не надо» — я не пойду.
Я должен был сказать. Должен был. Вместо этого я подошёл, взял её за подбородок и поцеловал — коротко, но глубоко, так, что она всхлипнула мне в рот.
— Пойдём.
Она закрыла глаза и кивнула.
Квартира Димона была на девятом этаже новой высотки. Большая гостиная, огромный угловой диван, шторы уже задёрнуты. Пахло дешёвым одеколоном и пивом. Когда мы вошли, там уже были Олег, Саня, Димон, Вовка и двое из параллели — Кирилл и Артём. Я знал их в лицо. Кирилл высокий, молчаливый. Артём рыжий, вечно ржущий.
Вовка сидел на краю дивана, красный до ушей. Когда увидел маму, он встал, будто на линейке.
— Здравствуйте, Татьяна Витальевна...
Мама сняла туфли. Голос у неё был тихий, но ровный:
— Здесь можешь не здороваться так, Вова. Ты же уже всё понял.
Вовка перевёл взгляд на меня. В его глазах было всё сразу: вопрос, похоть, вина, восторг.
— Вадь... это правда? Ты... вы...
— Правда, — сказал я. Горло пересохло. — Смотри. Или участвуй. Как хочешь. Только никому.
Он кивнул слишком быстро.
Олег не стал тянуть.
— Раздевайся, Татьяна Витальевна. Медленно. Пусть новички посмотрят, для чего они сюда пришли.
Мама стояла посреди гостиной. Семь парней. Один из них — её сын. Один — лучший друг сына, которого она знала с детства. Руки дрожали, когда она расстёгивала блузку. Я видел, как она сглатывает, как вспыхивают скулы. Но пуговицы шли одна за другой.
Блузка упала на ковёр. Лифчик — чёрный, кружевной, тот самый, который она надевала «для себя», как говорила когда-то. Грудь тяжело поднялась. Она завела руки назад, расстегнула застёжку. Лифчик соскользнул. Соски уже были твёрдыми — от холода, от стыда, от того, что на неё смотрели семеро.
Юбка. Молния. Ткань поехала вниз по бёдрам. Под ней — телесные колготки и никаких трусов. Она помнила вчерашнюю просьбу Олега.
— Колготки тоже, — сказал Саня.
Мама зацепила пальцами пояс и стянула их до щиколоток, потом шагнула прочь. Голая. В чужой гостиной. При дневном свете, который всё равно пробивался сквозь шторы.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Это была моя мама. Живот, который я знал с детства. Грудь, к которой меня прижимали, когда мне было плохо. И сейчас эти же бёдра блестели, а между ног уже было влажно — я видел это даже с двух метров.
Вовка тихо выдохнул:
— Бля...
Олег поставил штатив напротив дивана. Красная лампочка камеры загорелась.
— На колени. И начни с Вовки. Пусть друг твоего сыночка запомнит этот день.
Рабочее крещение