которую ни одна из его прежних не сможет повторить.
Первые месяцы были раем.
Возбуждение не отпускало. Я ходила по дому голая. Гладила ещё плоский живот и чувствовала, как то, что называлось «я», сворачивается в маленький, ненужный узелок под ладонью и тонет глубже, освобождая место для одной работы. Я теперь не женщина, — думала я. Я функция. Я та, кто носит это. Он обращался со мной как с драгоценностью: кормил с рук, массировал, трахал осторожно, но нетерпеливо, вцепившись в живот. Говорил: «Моя беременная сука. Мой ходячий улей». Его руки пахли маслом и моей кожей.
Я кайфовала.
Учёба забылась. Друзья исчезли. Была только я, мой Хозяин и восемь жизней внутри.
Я перестала ходить на лекции после третьей недели. Сначала пропустила одну — «заболела». Потом ещё одну — «не выспалась». На третью не пошла, потому что он сказал: «Оставайся. Я хочу видеть тебя в этом шёлке». Я осталась. Телефон звонил — я сбрасывала. Сумка с конспектами пылилась в углу; открыла её один раз, вытащить зарядку. Конспекты пахли бумагой и пылью. Закрыла и больше не трогала.
К четвёртому месяцу я не помнила расписание пар. Не знала, какой сегодня день недели, кроме тех, когда он приходил рано или поздно. Мир снаружи сузился до этой комнаты, этой кровати, его рук.
Он баловал меня — не деньгами, а ощущением, что я единственная вещь в его доме, которая имеет значение. Итальянский шёлк ложился на растущий живот, кашемировые халаты делали моё тело фарфоровым, а завтраки в постель — тёплые круассаны, тающее на языке масло — заканчивались тем, что живот тяжелел от сытости и внутри начинали ворочаться они, тихо, как рыбы в тёмной воде.
Лучше всего я запомнила бутик в центре города, куда он привёз меня на шестом месяце — без предупреждения, развернул машину.
«Примерьте на неё всё, что подойдёт, — сказал он продавщице, кивнув на меня. — И то зелёное, из витрины.»
Продавщица — молодая, с идеальным маникюром — окинула меня взглядом, на секунду задержавшись на животе, и я увидела, как она быстро прячет удивление за профессиональной улыбкой.
«Конечно. Присаживайтесь, я принесу воды.»
Вода пришла в хрустальном стакане, с долькой лимона, которую я не просила. Я сидела в кресле у примерочной, а он — рядом, закинув ногу на ногу, листал телефон с таким видом, точно ждал не меня, а результат важной сделки.
Зелёное платье не налезло — молния остановилась на середине спины. Хозяин встал, подошёл ко мне сзади, оглядел в зеркале. — Принесите на размер больше. Тот же цвет.
«Конечно, сию секунду.»
Когда она ушла, он положил ладони мне на живот поверх незастёгнутого платья — прямо в зеркале, на виду у всего зала, где ещё две покупательницы старательно рассматривали вешалки, не глядя в нашу сторону.
«Смотри, — сказал он тихо, почти в самое ухо. — Ты больше, чем любое платье здесь. Им придётся подстраиваться под тебя. Не наоборот.»
Я смотрела в зеркало — на своё отражение, на его руки, на женщин у вешалок — и чувствовала, как подол ложится на живот иначе: плотнее, дороже, значительнее, чем любая ткань, которую я носила раньше. Стыд, который должен был подняться от того, что меня разглядывают полуодетую, растворился в чём-то другом — гордости, острой и незнакомой. Пусть смотрят. Я — та, для кого меняют размер.
Пока продавщица искала размер побольше, я сама взяла его руку и положила себе на живот — поверх незастёгнутого платья.
«Скажи ей, — попросила я тихо, не отрывая взгляда от зеркала. — Скажи, зачем тебе такая большая.»
Он усмехнулся — не ожидал, что просить буду я сама.
Тимур и его команда II. Фрагмент 3. The Beginers