чем выдержит любая другая», — сказал он, обращаясь не ко мне, а к моему отражению, достаточно громко, чтобы услышала вернувшаяся с вешалкой продавщица. Та на секунду застыла и снова спряталась за улыбкой.
Я смотрела на отражение продавщицы в зеркале, на её округлившиеся глаза, и чувствовала, как от этого взгляда между ног становится жарко и влажно. Стыд был прелюдией, которую я выбрала сама. Стыд, которого я ждала, пришёл — и тут же обернулся чем-то более сладким. Унижение придумала я сама. Не он выбрал способ, каким меня будут разглядывать. Выбрала я.
Продавщица вернулась с новым платьем, и он купил оба — то, что не налезло, тоже, «на память», не уточнив, чью.
Массажистки с маслом лаванды растирали мне спину дома, обходя живот. Я закрывала глаза, чувствуя, как позвоночник превращается в тёплую тягучую реку, на которой качается всё моё тело. Пахло эфирными маслами и тишиной.
По дороге домой он держал мою руку на своём бедре. Я смотрела в окно на проносящиеся огни и не думала ни о чём. Внутри было тихо и сладко, как в улье перед сном. И в этой тишине, под мерный стук колёс, живот становился всё тяжелее, а между ног расползалась горячая, тягучая истома — не возбуждение, а обещание его. Как сладкая карамель, которую ещё не съели, но уже развернули.
Каждое утро я просыпалась и первым делом клала ладонь на живот — заметно округлившийся, упругий, чужой и мой одновременно. Гладила его и улыбалась, чувствуя, как внутри ворочается моя драгоценная ноша. Восемь жизней. Восемь доказательств того, что я — не просто женщина. Я — ходячий улей, и он любит меня за это. Я больше не принадлежала себе. Я принадлежала им — и ему. И от этой мысли внутри всё замирало в сладком, вязком покое, который не требовал ни мыслей, ни тревог, ни прошлого.
Я накрывала живот ладонями и убаюкивала их, как хозяйка улья, которая знает: её дело — быть тёплой, сытой и неподвижной. И в эти минуты мне казалось, что так будет всегда.
Он сидел рядом. Смотрел. Не отрываясь. Иногда проводил пальцем по моей щеке, по ключице, по позвоночнику — и я выгибалась, как кошка.
Иногда, без предупреждения, он брал двумя пальцами — большим и указательным — складку кожи сбоку от пупка и слегка оттягивал, точно проверял, насколько она поддаётся. Не ласка. Что-то другое — внимательное, почти профессиональное, как заводчик прикидывает, сколько ещё выдержит порода. Держал секунду, отпускал.
«Ещё держит, — говорил он тихо, самому себе, и по его лицу пробегала тень удовлетворения.»
Я не понимала, что он имеет в виду — кожу, меня, срок — и не спрашивала. Мне нравилось не знать. Нравилось, что для него это важно, а для меня достаточно того, что важно ему.
Под его взглядом соски твердели сами, а дыхание становилось поверхностным, точно воздух в комнате делали разреженным — только для меня. Он смотрел так, словно я была его лучшим творением, и в этом взгляде не осталось места ни вопросу, ни альтернативе. Только уверенность: я сделал это, она моя, она совершенна.
Телефон лежал на тумбочке и больше не вибрировал — я отключила звук ещё в тот день, когда стёрла диалог с Лизой. Сообщения от однокурсников приходили и гасли. Голосовые от мамы — тоже. Однажды Лиза написала: «Ты куда пропала?» Я прочитала и не ответила. Потом стёрла и это. Телефон стал музейным экспонатом: когда-то он связывал меня с миром, а теперь собирал пыль, и я не могла вспомнить, зачем его вообще брала в руки.
Армянская баллада