кончает Альфия, содрогаясь и дёргаясь, как рыба, попавшая в сеть.
Амира отвязывает Альфию, они валятся на покрывало и мгновенно засыпают здоровым и крепким сном молодости в объятиях друг друга, покрытые пёстрыми солнечными пятнами от шумно трепещущей листвы.
Под вечер Амира просыпается и шепчет Альфии на ухо, что пора искупаться, пока солнце не село, ополоснуть забрызганные чресла. Тень уже сдвинулась вглубь к лиману, солнце не жжётся.
Альфия краснеет, просыпаясь и вспоминая произошедшее днём. Так близко они ещё не сближались во время праздников переодевания. Их игра претерпела изменения. Чресла выдали свою тайну, более длинную и более возбуждающуюся, чем это предполагала игра. Альфия сделал в себе и открытие, обнаружив, что довлеющее над ним, сколько он себя помнил, нестерпимое чувство вины можно утолить таким действенным и властным способом, как это проделал Амира. Впервые Альфия испытал покой внутри себя.
Оба идут к морю и долго лежат на воде кверху плоскими грудями и бритыми хуями, медленно шевеля ногами и ладонями, сносимые течением вдоль берега.
— Никогда не думала, что можно кончить в воздухе.
— Ну, я тебе немножко помогла.
— А, вот как! Ну да, я же не видела. Мне казалось, это верёвка мой хуй задевает. Рахмат!
Отяжелев на воздухе, всё ещё горячем, друзья-переодевашки выбираются на берег и бредут обратно к своей дюне. Амира вновь приступает к чудодейственной сумке и объявляет:
— Угодно ли пообедать, Альфия?
Альфия тут же осознаёт, что уже давно сильно голоден, и непроизвольно глотает набежавшую слюну. Амира выкладывает на дастархан разные свёртки и ненавязчиво посылает Альфию к морю вымыть то помидоры, то зелень, то абрикосы. Солнце клонится за море и золотит стройный стан, проворно снующий по песку.
Они возносят благодарность Всеблагому, и Амира приступает к раздаче пищи. Альфия сидит плотно сжав колени и поглощает, сверкая вновь белыми зубами, отбивные за три откусывания. Непрерывно жуя, он всё же не может не сказать:
— Воистину твоя мама превосходно готовит халяль, да продлит Алла её дни.
Амира подмигивает и режет огромные багряные помидоры на части, сыплет крупную соль. Наевшись и напившись, подростки натягивают порточки и лениво бродят по берегу, болтая о всякой молодёжной ерунде с важным видом, обсуждают институтские слухи и старшекурсников. Солнце совсем покраснело и падает, порывы морского ветра приносят прохладу. Альфия надевает платье. Амира как будто и не одевался, сверкает загорелым телом.
Они увязывают мусор и ведут свои двухколёсники за рощу, встают в стремя и едут в город, договариваясь встретиться назавтра у шелковичного дерева вновь.
Альфия, оказавшись в своём домике, начал записывать в заветную книжицу впечатления, но веки его вмиг отяжелели, и он заснул до утра.
«Нет, для верховой езды надо бы надевать амазонку, а не как я вчера в узком длиннополом был», подумал Альфия не открывая глаз, слушая пение горлиц и петухов, и бодрые голоса хозяйки и других отдыхающих, ходивших по двору, звеневших умывальником и жаривших шипящую яичницу в хозяйкиной летней кухне. Он понежился ещё в постели, пока голоса не стали удаляться с шарканьем, звякнула калитка; отдыхающие отправились на пляж.
Альфия нагрел ещё не остывший чайник, сделал себе бутерброды из оставшейся у него дорожной снеди и выпил чаю. Когда дверь его домика вновь отворилась, Альфия был одет в длинную белую рубашку с рукавами, доходившими до локтей, и в малоштаны, которые сравнительно с малоштанами Амиры можно было бы назвать и штанами, пожалуй. Альфия провёл розовый хозяйкин двухколёсник через двор и поехал по улице, засаженной абрикосовыми деревьями.
— Салам, - Амира, зазвонив, подрулил к шелковице одновременно с Альфиёй.
— Салам алейкум, - улыбнулся Альфия, но более не решаясь сказать из восточного языка.
Насилие.