никто не играл». Я хотела верить. Мне нужно было верить. Заставила себя поверить, потому что альтернатива была слишком страшной. Если он проигрывает наши деньги, то я страдаю не ради будущего, а ради его игры. А если так, то я — не жертва, я — дура. Я выбрала поверить.
Но где-то под рёбрами уже начинал нарастать страх, тугой и холодный. Видела, как он смотрит на мои конверты, когда я кладу их в коробку — жадно, как наркоман на дозу. Он считал их, пересчитывал, и в его глазах мелькало что-то, чего я не хотела видеть. Закрывала глаза и убеждала себя, что всё будет хорошо. Пила вино, чтобы задушить голос, шептавший: «Он проигрывает тебя. Он проигрывает всё».
Однажды ночью, после особенно тяжёлого клиента, я лежала на кровати и смотрела в потолок. Этан думал, что я сплю. Услышала, как он разговаривает по телефону. Голос тихий, но в тишине квартиры я слышала каждое слово.
«Нет, я не могу сейчас... Я уже занял у всех... Да, я знаю, что должен... она работает. Приносит нормально. Ещё пару месяцев, и я закрою всё...»
Я замерла. «Она работает». Он говорил обо мне. Как о шахте, о станке, о вещи, которая приносит прибыль. Не о женщине, не о любимой. О ресурсе. Сжала кулаки и заставила себя дышать. Хотела встать, закричать, разбить что-то. Но тело не слушалось. Оно просто ждало, пока Этан договорит, и когда он вернулся в спальню и лёг рядом, я не повернулась к нему. Смотрела в стену и чувствовала, как внутри, под болью и предательством, вдруг разлилась чужая, невесомая лёгкость — плечи опустились, дыхание выровнялось, и я перестала чувствовать вес собственных рук. Выбор схлопнулся, оставив после себя только пустоту и тишину. Просто дышала — ровно, будто кто-то другой считал вдохи вместо меня.
Однажды днём я вернулась домой раньше. Зашла в спальню и увидела стул, стоящий у шкафа. Коробка валялась на кровати, пустая, с откинутой крышкой, будто вскрытая раковина. Смотрела на неё минуту. Или час. Время перестало иметь значение.
Денег не было. Вообще.
Села на край кровати и почувствовала, как внутри всё обрывается глухим, давящим звуком, будто захлопнулась дверца в склеп. Вдруг вспомнила, как сидела на ступеньках с хот-догом, как он коснулся моей щеки, как сказал: «Здесь будет хорошо». Всё это было в другой жизни. В жизни Эмили. А теперь осталась только Вещь. Вещь смотрела на пустую коробку и не чувствовала ничего. Пальцы разжались сами. Коробка легла на пол беззвучно, и плечи не дрогнули.
Этан пришёл через два часа. Услышала, как ключ поворачивается в замке — медленно, неуверенно, с двумя лишними попытками попасть в скважину. Так не отпирают дверь, когда идут домой. Так отпирают, когда боятся заходить.
Он появился в дверях и упал на колени. Буквально рухнул, хватаясь за мои ноги. Я смотрела сверху на его светлые, вечно растрёпанные волосы, на плечи, дрожавшие крупной дрожью, на руки, обхватившие мои щиколотки.
«Я проиграл всё, Эмили. Всё. Я поставил тебя. На кон. Против долга. Я думал, что если я тебя люблю — значит, я не могу тебя проиграть. Думал, что это работает как заклинание. А оно не работает. Оно вообще не работает, Эмили.».
Я смотрела на него и чувствовала странное, почти ледяное спокойствие. Где-то внутри, где жила Эмили, последняя нить натянулась и лопнула с сухим звуком. Встала, перешагнула через его руки ровным, вышколенным движением, будто делала это уже тысячу раз, подошла к зеркалу. Смотрела на себя: пустые глаза, спокойное лицо. Теперь я — инвентарь. Исправный, смазанный, готовый к работе. Грудь — упругая.
Воспоминания детства.Часть2.