лицо без слёз, хотя горло сдавило так, что каждый вдох превращался в усилие — и слёзы, вместо того чтобы вытечь, просто ушли куда-то внутрь, оставив только сухость и звон в ушах. Видела там не себя — просто форму, контур, вещь, которая научилась держать лицо, даже когда внутри всё рассыпалось.
Глава 5. Настройка инструмента
Дом за городом встретил меня тишиной и приглушённым светом. Гравий хрустел под ногами, воздух пах осенью и сырой землёй. Майк провёл по лестнице на второй этаж, в комнату с белоснежным бельём, огромным зеркалом в полный рост и мягким ковром, в котором утопали босые ступни. Всё чистое, дорогое, функциональное. Я стояла и смотрела на своё отражение. Я больше не видела там Эмили. Только контур. Только форму. То, что можно взять, растянуть, наполнить и отложить в сторону.
«Вещи можешь разобрать позже, — сказал он, останавливаясь у порога. — Сейчас я хочу тебя настроить».
Шагнул внутрь, дверь закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Я стояла посреди комнаты, сжимая лямки рюкзака, и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Майк не бросил меня на кровать — он поставил меня перед собой, как ставят вещь, которую собираются осмотреть. В комнате пахло его одеколоном — резким, древесным, с нотой перца, — и свежестью белоснежного постельного белья.
Он подошёл вплотную. Носки его туфель коснулись моих босых ступней. Я почувствовала жар его тела раньше, чем он поднял руку. Его пальцы коснулись моего подбородка — прохладные, с коротко подстриженными ногтями, — и заставили поднять голову. Я встретилась с его взглядом и тут же опустила глаза, но он снова приподнял моё лицо — уже настойчивее, большим пальцем надавив на ямку под губой. — Смотри на меня, когда я тебя настраиваю.
Он не рвал одежду. Он расстёгивал её медленно, давая мне услышать каждый звук. Пуговица на джинсах — щелчок. Молния — долгий, шипящий звук, который отозвался дрожью в коленях. Ткань сползла по бёдрам и упала к щиколоткам мягкой, бесформенной лужицей. Он не наклонился — просто переступил через неё, вынуждая меня вышагнуть из джинсов. Я осталась в трусиках и футболке, а он был полностью одет: белая рубашка с закатанными рукавами, тёмные брюки, ремень с тяжёлой пряжкой. От осознания этой разницы — его закрытости, моей наготы — внутри что-то сжалось, жарко и влажно.
Он положил ладонь мне на живот. Не гладил — просто держал, чувствуя, как под его пальцами бьётся мой пульс, как сокращаются мышцы от нервной дрожи. Потом подцепил резинку трусиков и потянул вниз — медленно, сантиметр за сантиметром. Ткань скользнула по бёдрам, и услышала тихий, стыдный звук — ткань неохотно отлипала от кожи. Он бросил их на пол, к джинсам, и посмотрел на меня — всю, с головы до ног. — Ляг на кровать. Руки к изголовью. Ладонями вверх.
Я подчинилась. Спина коснулась прохладного хлопка, и мышцы на секунду напряглись, прежде чем принять форму матраса. Он не торопился. Подошёл, сел на край кровати, и я услышала, как скрипнули пружины под его весом. Его дыхание изменилось — стало глубже, реже. Он не касался меня. Но взгляд лежал на коже, как прикосновение: на шее, на груди, на бёдрах. Значит, не считается, — мелькнула мысль, юркая и услужливая: раз тело, а не она, значит, и спроса нет. Соски сжались. Кожа покрылась мурашками. Бёдра сами раздвинулись шире.
«Ты уже хочешь, — сказал он, раздвигая мои ноги. Провёл пальцем по складкам, собрал влагу и поднёс к моим губам. — Открой рот».
Открыла. Он вложил мне на язык свой палец, и я почувствовала собственный
записки бармена