значит, ещё жива, значит, ещё может быть больно. Правильно думаешь. Плохо для тех, кто хочет тебя сломанной. Хорошо для тех, кто хочет тебя настоящей.
— Мне всё равно, чего вы хотите.
— Нет. Не всё равно. Иначе ты бы не плакала сейчас.
Не замечала, что плачу, пока он не сказал. Слёзы шли без всхлипов, ровно, будто из трещины, а не из раны.
Стыд был физическим. Горячий, липкий стыд оттого, что он увидел это раньше, чем я успела спрятать. Меня вскрывали на этом стуле — не притронувшись руками. Но тем же движением, каким тепло идёт следом за ожогом, под стыдом шевельнулось другое: если он видит так глубоко и не отворачивается, значит, то, что он там находит, не внушает ему отвращения. Значит, можно быть найденной целиком — и не быть выброшенной. Дрожь, которую я принимала за одно только унижение, качнулась в сторону, которой я не ждала: туда, где страх быть узнанной и облегчение оттого, что тебя наконец узнали, оказались одним и тем же чувством.
Он подвёл меня к столу — не резко, почти бережно, как ведут не пленницу, а пациентку перед трудной процедурой. Медицинская клеёнка была холодной под спиной. Лечь мне не приказали — уложили, придерживая за плечи, и я не сопротивлялась, потому что сопротивляться было уже нечем.
Пристегнул запястья мягкими ремнями — не туго, только чтобы я почувствовала: выбора больше нет и не будет ближайший час.
Ладонь легла на живот, чуть ниже пупка, туда, где когда-то — очень давно, в другой жизни — я представляла себе коляску в парке и чужую маленькую руку в своей.
— А здесь ты хоронишь то, что уже никогда не случится. Хочешь, чтобы я сказал вслух, что именно?
— Нет. — Слово вышло раньше мысли, из самого нутра.
— Значит, я прав. Хорошо. Не всё нужно вскрывать за один раз.
Он выпрямился, снял очки, медленно протёр их, глядя на меня так, будто я была уже не пациенткой, а черновиком — тем, что ещё можно переписать. Голос стал ровным, почти нежным.
— Ты пришла ко мне мясом, девочка. Уйдёшь человеком — или тем, что от человека ещё можно собрать. Выбор не за тобой. Но результат — за мной.
Расстегнул ремни один за другим — на запястьях, на щиколотках, — и каждое освобождение отдавалось не облегчением, а новой волной дрожи, будто тело не понимало, куда девать то, что в нём распечатали.
Помог сесть. Подал стакан воды — та же рука, что говорила со мной о картинах и крике, теперь была просто рукой, подающей стакан.
— Спи. Завтра Майк поговорит с тобой.
Я лежала в темноте и слушала, как внутри, впервые за долгое время, не шептал, а плакал в голос тот голос, которому давно не разрешали звучать. Эмили плакала — громко, взахлёб, как не плакала с детства. А рядом, сложив руки на коленях, сидела та, другая, и ждала следующего приказа.
Глава 7. Предложение без выбора
На следующее утро Майк пришёл сам. Без конверта. Без спешки. Он сел на край кровати, где я лежала, свернувшись. — Эмили. Ты работаешь хорошо. Деньги идут. Клиенты довольны. Но ты тонешь.
Молчала. Он говорил спокойно, почти по-деловому. — Я вижу. Ты пьёшь больше. Рисуешь эти чёрные картины по ночам. Иногда смотришь в стену так, будто уже не здесь. Тебе нужен кто-то, кто заберёт все решения. Полностью.
Помолчал. — Есть человек. Натанель. Тот, с кем ты была вчера. Он предлагает не просто пользоваться тобой. Он предлагает собственность. Без права голоса. Без имени. Без возможности когда-нибудь сказать «нет». Это страшно. Но это единственный способ, при котором
Как жаль что я не девочка...