чувствуя, как я двигаюсь. Облизывала головку, проводила языком по вене, заглатывала глубже, пока член не упёрся в горло. Кашлянула, слёзы потекли, но он не убрал руку.
«Ещё глубже. Ты умеешь».
Сделала вдох через нос и взяла до основания. Губы коснулись его кожи. Чувствовала, как пульсирует у меня в горле, как напрягаются его бёдра. Он зарычал, сжимая мои волосы, и начал двигаться сам — ритмично, глубоко, с каждым толчком заходя всё дальше. Я перестала дышать. Всё моё существование свелось к одному — быть ртом, быть вместилищем, быть вещью. В этом была своя страшная свобода — свобода только принимать, ничего больше. Закрыла глаза и позволила себе исчезнуть. Позволила себе стать только функцией. В этом исчезновении было больше покоя, чем в любой молитве.
«Кончаю», — хрипло сказал он и вышел. Горячая струя ударила мне в лицо, в губы, на грудь. Капля скользнула в приоткрытый рот сама, раньше, чем я успела сжать губы, — солёная, вязкая, с горьковатым, почти металлическим послевкусием, — и язык, вместо того чтобы вытолкнуть её, поймал вкус и задержал, будто пробуя то, что мне не разрешали хотеть. Не шевелилась. Потом стянул мокрую футболку и вытер моё лицо подолом, как вытирают стол после ужина.
«Хорошо, — сказал он, поправляя штаны. — Ты поняла».
Ничего не ответила. Просто лежала, покрытая его семенем, чувствуя, как оно стекает по шее, между грудей, по животу. Он не обнял и не погладил. Просто скользнул по ней быстрым, оценивающим взглядом — так осматривают готовую работу — и отступил на шаг. Именно это ровное, деловое молчание на месте объятия ударило сильнее, чем любой удар. Где-то под рёбрами, там, где должно было полегчать, мелькнула острая, режущая тоска. Захотелось, чтобы он обнял меня. Просто обнял. Прижал к себе и не отпускал. Сказал, что я хорошая, что я не просто вещь, что я всё ещё человек. Но он просто поправил рукава, кивнул и вышел.
«Отдыхай. Завтра у тебя будет клиент. Важный. Я хочу, чтобы завтра всё прошло без сбоев».
Дверь закрылась. Осталась одна. Подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Волосы слиплись от пота и спермы. Глаза красные, но сухие. Тело — ещё дрожащее, с алыми следами от пальцев на бёдрах. Где-то внутри, за толстым стеклом, Эмили застонала. Провела рукой по своему отражению, стирая каплю на подбородке. И в этот момент почувствовала странную, почти незнакомую гордость. Я сделала это хорошо. Я была хорошей вещью. Меня похвалили. Закрыла глаза и позволила себе улыбнуться. Это была не улыбка Эмили. Это была улыбка машины, готовой к использованию. Но в ней, где-то в уголках губ, всё ещё теплился отблеск прежней меня — той, которая хотела, чтобы её любили, а не просто использовали. Смахнула его, как пыль, и пошла в душ. Смыла с себя всё. И когда вышла, я была пустой. Чистой. Готовой к завтрашней работе.
Глава 6. Ночь расспросов и вскрытия
Утром, когда свет ещё не пробился сквозь белые шторы, Майк вошёл без стука — как всегда. Я лежала на спине и слушала, как где-то глубоко ещё не остыло вчерашнее. Конверт лёг на тумбочку, толще обычного.
— Сегодня на всю ночь. Пожилой. Платит как за неделю. Не подведи.
Кивнула. Голос, который иногда ещё шептал «Эмили», молчал. Я почти разучилась слышать его по утрам.
Меня отвезли не в загородный дом Майка, а к каменному особняку у самого берега — воздух там был солёный и плотный, будто море стояло прямо за стенами. Служанка провела меня в комнату с камином, огромной кроватью и стеной книг от пола до потолка. Он
Случий на остановке