глаза, пыльная полоса света легла через комнату. Смотрела на свою руку на простыне и секунду не была уверена, что это моя рука — она лежала слишком далеко, слишком отдельно, будто я разглядывала фотографию, а не собственное тело. Между ног тянуло тупой болью — я узнала о ней раньше, чем вспомнила, что у меня между ног что-то, что может болеть.
Пыталась вспомнить. Провал. Не темнота даже — ровное, беззвучное ничего там, где должен был быть вечер: карты, чей-то смех, взгляд Тайлера. Искала в этой пустоте хоть что-то — не находила ни звука, ни картинки, только шов, ровный и чистый, будто кто-то аккуратно вырезал кусок плёнки и склеил края так, что не осталось даже царапины.
Выскользнула из-под его ладони — и села. Комната качнулась. На левом бедре темнел отпечаток четырёх пальцев; смотрела на него так, как смотрят на чужую татуировку — с любопытством, без боли, будто это было на ком-то другом, кого мне показали в качестве примера. И только когда надавила пальцем и почувствовала укол под тазовой костью, что-то с щелчком встало на место: это моё тело. Это случилось с ним. Я в нём живу.
Тогда пришёл запах — сразу весь, с опозданием, будто звук в плохо синхронизированном фильме. Меня замутило — не от вида, не от мысли, а от того, что запах явно шёл изнутри меня, и никакого способа отделить «моё» от «то, что во мне оставили» не было.
Я не плакала. Не было для этого достаточно меня. Была только тонкая, ровная линия внутри, разделявшая ту, что сидела сейчас на смятой простыне, и ту, что вчера смеялась, раздеваясь на спор, — и я не знала, встретятся ли они снова.
Тайлер открыл глаза. Улыбнулся лениво, как будто это было самое обычное утро. — Привет, — сказал хрипло.
Я ничего не ответила. Встала, натянула футболку Этана — она пахла им, и от этого стало ещё хуже, — вышла на кухню. Руки дрожали, стакан дважды стукнулся о край крана. Стояла у окна, смотрела на серое утро и пыталась дышать. Внутри клокотала ярость на Этана — на Тайлера почти не оставалось сил злиться. Где он был? Он видел. Он позволил. Он не остановил. Он отдал меня за карты и траву, как дешёвую сучку. Или, может быть, сам спланировал? К горлу подкатывало что-то кислое, вязкое, и я ненавидела его — своего светлого, доброго Этана, который обещал, что здесь будет хорошо.
Через десять минут Тайлер появился в дверях одетый. Этан сидел за столом с чашкой кофе, будто самый обычный день. Они коротко перекинулись парой фраз — слишком коротко, слишком буднично. Тайлер кивнул мне на прощание и ушёл.
Дверь закрылась. Я стояла, вцепившись в край стола, чувствуя, как зубы сами сжимаются от всего, что я сдерживала так долго. Этан встал, подошёл сзади, обнял за талию. Его дыхание коснулось шеи — тёплое, знакомое, и я захотела оттолкнуть его, закричать, разбить чашку о стену. Но вместо этого замерла, как кролик перед удавом. Он положил на стол пачку денег — приличную, аккуратно перетянутую резинкой. — Он оставил, — тихо сказал Этан. — За вчера.
Я смотрела на купюры. Горло сжалось, слёзы подступили к глазам — я не плакала уже много месяцев, но сейчас они жгли, как кислота. Хотела крикнуть: «Я не шлюха! Ты продал меня? Ты позволил ему сделать это со мной, а теперь берёшь деньги? Ты меня предал!» — но слова застряли в горле, потому что я смотрела на Этана, и в его глазах не было ни тени сомнения.
Как жаль что я не девочка. 2 часть.