уехала на аукцион в Лондон. Неделю одна в огромном доме. Тишина давила. Я бродила по комнатам, чувствуя себя потерянной. Села в кабинете у её стола — массивного, чёрного дерева. На столе лежала папка.
«Медицинская программа ведения беременности. Пациент: Эвелин Джонс».
Я открыла.
Графики питания. Витамины. Протоколы УЗИ. Расписание осмотров. Всё расписано на девять месяцев вперёд, до недели.
Последняя страница: «Контракт о передаче родительских прав».
Я захлопнула папку. Руки тряслись.
Она всё просчитала. До мелочей. Это не спонтанная прихоть. Это план. Выстроенный, холодный, неумолимый.
И ты — часть этого плана. Инструмент. Инкубатор.
Я встала, подошла к окну. Внизу — ночной город, огни, свобода. Дверь не заперта. Ключи от машины в прихожей. Телефон заряжен.
Беги. Сейчас. Пока она в Лондоне. Пока не поздно.
Рука потянулась к телефону.
И замерла.
Куда бежать? К маме? Она спросит: "Что случилось?" Что я скажу? К Кейт? Она отведёт к психологу. Они скажут: "Стокгольмский синдром, травма, терапия".
Они попытаются "спасти" меня. Вернуть в ту жизнь, где я каждое утро просыпалась с вопросом: "Зачем?" Где успех не приносил радости. Где секс был механическим. Где я притворялась сильной, задыхаясь под этой маской.
А здесь... здесь мне не нужно притворяться. Здесь мне говорят, кем быть. Что делать. Зачем жить.
Это рабство. Но рабство с инструкцией.
Свобода без инструкции — это пытка.
Я положила телефон обратно. Села на пол. Обхватила колени.
И заплакала. Не от горя. От облегчения.
Я не убегу. Я не хочу убегать. Я хочу остаться.
Даже зная цену.
Я обнаружила, что перестала думать о будущем как о множестве вариантов. Оно сузилось до одной формы, ещё не заполненной, но уже заданной. Остальные варианты не исчезли — они потеряли вес. Как предметы, которые можно поднять, но не хочется.
Госпожа вернулась. Мы снова сидели на той же террасе, в той же позиции.
«Я... я боюсь». Голос дрожал. «Боюсь потерять себя. Боюсь, что через девять месяцев в зеркале будет чужая. Боюсь, что больше никогда не буду той Эвелин, что закончила университет с отличием».
Она слушала молча.
«Но ещё больше я боюсь вернуться к той жизни. К притворству. К пустоте. Я боюсь свободы, Госпожа». Слёзы потекли сами. «Потому что свобода для меня — это бесконечный выбор без ответа на вопрос "зачем"».
Я подняла на неё глаза.
«Вы дали мне ответ. Я — ваш сосуд. Это... это единственное, что имело смысл за последние годы. И если цена этого смысла — девять месяцев, моя фигура, моя карьера... я готова заплатить».
Она провела рукой по моей щеке — вытирая слёзы.
«Ты уверена? По-настоящему уверена? Потому что после этого разговора начнётся другое. Не репетиция. Настоящее».
Я кивнула.
«Тогда скажи мне. Полностью. Что ты хочешь».
Я сглотнула. Слова формировались медленно, каждое — как камень, который нужно поднять и положить на алтарь.
«Я, Эвелин Джонс, хочу... отдать вам свою утробу. Хочу выносить вашего ребёнка. Хочу, чтобы Майк оплодотворил меня. Не для игры. Для жизни. Я хочу стать вашим золотым сосудом».
Тишина. Потом она улыбнулась — медленно, торжествующе.
«Майк будет здесь через час. Сегодня благоприятный день твоего цикла. Нам пора начинать.»
Вечером, ожидая Майка, я снова дрожала — этот первобытный страх перед его мощью стал моим неизменным ритуалом. Я предаю себя окончательно. Но в этом предательстве — весь смысл.
Часть 9: Живой дар
Он вошёл без подготовки. Одним толчком — до упора. Тело выгнулось в дуге, крик застрял в горле. Не от боли — от заполненности. И он двигался жёстко. Безжалостно Как поршень машины — механически, ритмично, без намёка на нежность. Его руки вцепились в мои бёдра, пальцы сдавили кожу так, что завтра будут
секс и снег