её. Я отвергла призрак выбора. И в этом отвержении обрела последнюю, самую прочную форму рабства — не вынужденного, а экзистенциального. Добровольного на уровне, лежащем глубже любой воли.
А иногда, очень редко, во время долгой медитации под ударами стека, я вспоминаю того монаха. И его вопрос. И ту тёплую струйку молока на холодном полу. И я понимаю, что он был не совсем неправ.
Трещина была.
Но я научилась любить и её.
Потому что даже трещина в этом сосуде — принадлежит Хозяину.
Моя жизнь превратилась в бесконечный, пульсирующий японский ритуал служения — жесткий, влажный, унизительный до сладкой агонии, где каждый день был оргазмом, растянутым на часы.
"Я повторяю японские мантры, забывая английские слова. Думаю иероглифами, а не буквами. 'Эвелин' звучит как имя мёртвой женщины. Это культурная ассимиляция или стирание? И почему стирание кажется таким... чистым?"
Утро: Ритуал пробуждения
Я просыпалась в шелковых путах на футоне, тело уже горело от ночных снов о нём. Ноги были широко раздвинуты и зафиксированы, киска открыта, губы набухшие и мокрые, клитор пульсировал в ожидании. Хозяин входил без слов — его присутствие одно уже заставляло меня течь сильнее. Он медленно вставлял в меня нефритовый фаллоимитатор огромного размера: холодный камень скользил по влажным стенкам, растягивая меня до сладкой боли, заполняя полностью, пока я не начинала стонать, выгибаясь, соски твердели, молоко уже проступало каплями.
Затем начиналась дойка. Меня ставили на четвереньки, тяжёлые груди свисали вниз, кольца в сосках тянули цепями с грузами. Каждый качание грузов посылало электрические разряды от сосков прямо в клитор — молоко брызгало толстыми белыми струями в серебряную чашу, а я дрожала в непрерывном оргазме: киска сжималась вокруг нефрита, сок стекал по бедрам, тело сотрясалось в спазмах, стоны срывались в хриплый крик. Я — корова. Я теку молоком и соками. Мои слёзы удовольствия смешиваются с молоком на полу, но я хочу ещё — хочу, чтобы он тянул сильнее, пока я не кончу снова и снова.
День: Ритуал оплодотворения
Дважды в неделю, когда луна стояла в нужной фазе (Хозяин верил в древние традиции плодородия), меня готовили с рассвета. Слуги купали меня в горячей воде с лепестками сакуры и маслом иланг-иланга — их пальцы скользили по коже, нарочно задерживаясь на сосках и между ног, разминая набухшие губы, кружа вокруг клитора, пока я не начинала тихо стонать, тело уже текло в предвкушении. Затем меня вели в специальную комнату — полутёмную, с низкими татами, красными шелковыми шнурами, свисающими с потолка, и густым, тяжёлым ароматом сандала и мускуса, от которого голова кружилась, а киска пульсировала сильнее.
Меня раздевали медленно, наслаждаясь каждым сантиметром обнажённой кожи. Грудь, тяжёлая и полная молока, колыхалась при движении; соски, проколотые золотыми кольцами, уже стояли твёрдо, капли молока проступали на кончиках. Меня связывали в сложной позе шибари "эби-но кара" — вариации "рака": спина выгнута дугой, ноги заведены за голову и зафиксированы шнурами к запястьям, бёдра широко разведены, всё открыто и беззащитно. Киска раскрыта полностью — губы раздвинуты, клитор набухший и блестящий от сока; анус слегка приоткрыт от напряжения; груди сдавлены шнурами у основания, так что молоко капает непрерывно, стекая по животу к лону, смешиваясь с моим возбуждением.
Я висела в воздухе, подвешенная за шнуры, тело дрожало от напряжения и желания. Хозяин входил первым — всегда он начинал ритуал. Он стоял передо мной, расстёгивая кимоно, и его член, толстый, венозный, уже твёрдый, касался моих губ. Я открывала рот жадно, заглатывая его глубоко, слюна текла по подбородку, пока он медленно трахал мой рот, держа за волосы. В это время его пальцы проникали в киску
Воспитание рабыни