Вера закрыла тетрадь. Жёлтая закладка — между страницами. Кожа пальцев — на обложке. Рука — на колене. Тетрадь — на колене. Закрытая.
— Устала, — сказала она. Голова не варит.
— Понятно.
Он встал. Мягко. Без рывка. Прошёл мимо — его нога задела её колено, мимолётно, на секунду, тёплая ткань спортивных штанов по её коже. Он не остановился. Не извинился. Или — извинился движением, не словом.
— Я к себе, — сказал он из коридора. — Если что — зови.
Дверь комнаты. Тихий стук.
Вера осталась на диване. Тетрадь на коленях. Закрытая. Внутри — две строфы. Первая — прохлада, трава, ветер. Вторая — любовь, молчание, счастье с женщиной.
Ей было стыдно. Не за Рембо. Не за французский. За то, что она знала — что делает. За то, что произнесла «l'amour infini» в двух сантиметрах от его плеча, и голос стал тише, и она — знала. Знала, что делает. Но не остановилась.
Макс пришёл в больницу в три часа.
Он не собирался приходить. Он собирался домой после школы, разогреть обед, ждать. Как обычно. Но утром Вера забыла ключи на тумбочке в прихожей и Макс решил что завезет их ей на работу.
Он вышел из лифта и остановился.
Коридор. Длинный, прямой, потолочные лампы — ровный белый свет, без теней. Линолеум — потёртый, серо-голубой. Пост — в конце коридора, за углом.
Он повернул за угол.
Вера стояла за постом. Белая форма, хвост, бейдж на груди. Спиной к коридору. Записывала что-то в журнал — ручка двигалась по бумаге, буквы, строчки. Прядь у виска — тёмная, тонкая — опять. Он видел её со спины: прямые плечи, линия талии, бёдра под белой тканью.
Рядом с постом стоял мужчина.
Не у поста — рядом. Не напротив Веры — сбоку, прислонившись к краю стола. Халат расстёгнут. Тёмно-синяя рубашка. Рукава закатаны до локтей. Руки — крепкие, с тонкими волосами на запястьях — лежали на обложке папки. Он говорил. Вера — нет. Она писала. Он стоял и говорил, и она писала, и между ними было расстояние — полметра, может, меньше. Мужчина наклонился — к Вере, к столу, к журналу — и сказал что-то, и Вера подняла голову, и он улыбнулся — уголком рта, не широко — и она ответила. Два слова. Макс не расслышал каких.
Макс стоял в коридоре. Десять метров от поста. За углом. Не в зоне прямого зрения — чуть сбоку, у дверей палаты номер десять. Если бы кто-нибудь обернулся, он увидел бы его. Но никто не обернулся.
Он смотрел.
Дмитрий наклонился снова. Ближе. Не к уху — к столу, к журналу, к её руке. Но ближе. Расстояние между его плечом и её плечом — тридцать сантиметров, может, двадцать. Он указал на что-то в журнале — пальцем, длинным, уверенным движением. Вера посмотрела. Их головы — его и её — оказались на одном уровне, наклонённые над журналом.
Челюсть сжалась. Сама. Не он сжал — сжалось. Мышцы на обеих сторонах, сразу, как струбцина. Он почувствовал это — давление в зубах, в висках — и понял, что стоит, и смотрит, и не может не смотреть, и не может отойти, и не может перестать видеть расстояние между их плечами.
Дмитрий оттолкнулся от стола. Взял свою папку. Не ушёл — отошёл на шаг. Сказал ещё что-то — Макс не слышал слов, только тембр: спокойный, чуть низкий, с мягким северным «о». Голос человека, который не торопится. Который знает, что завтра будет здесь снова. Который никуда не девается.
Вера вернулась к журналу. Ручка двигалась. Стаканчик с кофе стоял у её руки, остывал.
Я и моя жена. День 3