отирался Колян — неопрятный, дурно пахнущий мужик, весь в щетине и миазмах застарелого похмелья. Он был их соседом со второго этажа, запойным пьяницей, работал где-то сторожем.
— Сашок, привет! Как дела?
— Дядь Коль, возьми мне бутылку вина.
— У-у, салабоны, заколебали. Нальёшь?
— Нет вопросов.
Колян тут же схватил у него сумку, деньги и помчался в открытую дверь подсобки. Минут через пять он вышел, довольно жмурясь.
— Слышь, я стопарь себе налил, остальное заткнул пробкой.
— Спасибо. Только, дядя Коля, матери...
— Могила! В первый раз, что ли.
Саша подхватил сумку и помчал домой. Квартира встретила тишиной и полумраком, только в квартире у Тюриных напевал тоненький голос. Он заглянул в комнату. Нинка сидела на диване, что-то шила и мурлыкала песню.
О соседке разговор особый. Некрасивая, с расплющенным толстым носом, крупной грудью, но очаровательными ножками и попкой, она закончила ПТУ на штукатура-маляра. Самое главное — в разговорах знакомых пацанов проскальзывали на неё характеристики как на девушку, которая «даёт». Саша жил с ней в одной квартире и как-то не рассматривал Нину как сексуального партнёра.
— А Федька где?
— Они с матерью до вечера ушли к тёте Гале — имениннику костюм шить. А ты что делаешь?
— Да ничего, только с улицы пришёл. Пойдём ко мне?
Она немного замялась.
— Шить надо... Хотя пойдём.
Войдя в комнату, Нинка сразу же включила телевизор и уселась напротив, на диван. Телевизор — это круто! Не забывайте, шёл 1967 год, и люди с «ящиком» считались чуть ли не небожителями. Мама, хотя и получала немного, сумела за год скопить на маленький «Рассвет», и он каждый день выдавал одну программу с четырнадцати до двадцати, с обязательными новостями, вестями с полей и т.д.
— Как дела? — спросила Нина, запрыгнув на диван.
— Нормально, — Саша медленно, с чувством, начал опорожнять сумку.
— Ничего себе, откуда такое богатство?
— Мать денег оставила, дядя Коля помог отоварить. Будешь?
— Я не знаю, мать унюхает — отпиздохает по первое число.
— Да не боись, зажуём лаврушкой, что в первый раз, что ли?
Нина задумчиво посмотрела на пузырь и, видимо что-то решив, махнула рукой:
— Ладно, наливай, я сейчас с кухни чего-нибудь закусить принесу.
Она ушла, а Саша взял из серванта два фужера, протёр их и наполнил светло-коричневым портвейном. Первая пошла хорошо и не останавливаясь на достигнутом, тут же выпили ещё. Нина раскраснелась, у Саши зашумело в голове — первичные признаки опьянения налицо. Вторичные пошли, когда он уселся рядом с ней на диван. Нинка внимательно смотрела какую-то лабуду по телеку, а может, делала вид; халат на сиськах оттопырился, и было видно, что лифчика на ней нет. Саша приобнял её за плечо и, уткнувшись в телевизор, начал поглаживать, постепенно спускаясь всё ниже и ниже.
— Ты чо сосед? — сняла его руку Нина. — Не балуйся.
Он поднялся, подошёл к столу и разлил остатки из бутылки себе и ей. Дружно выпили, закусили сырком, и Саша, осмелевший, обнял её уже двумя руками и полез целоваться. К поцелуям она отнеслась на удивление спокойно, и их губы слились — благо, полгода назад он тренировался на однокласснице. Пальцы его легли на твёрдую грудку и начали её мять, особое внимание уделяя соску, торчащему, как спелая черешня.
— Саша, прекрати, не надо, — почему-то зашептала Нинка, вяло пытаясь снять его руку. Но тут опьянение достигло нужной кондиции, когда всё по барабану, и он стал аккуратно заваливать девушку на диван, опустив шаловливую руку на толстую, мягкую ляжку.
— Ой, что ты делаешь, — так же тихо прошептала Нина. — Я кричать буду.
В три смычка.