Пришлось подлезть под стол — глубоко, почти до её колен, — чтобы дотянуться до ремешка. Я расстегнул пряжку, снял первую туфлю, потом вторую. Капрон на её ступнях был тёплый, и я чувствовал этот тёплый шёлк под пальцами, пока стягивал каблуки. Марина мне не помогала от слова совсем, она была неподвижной как сидела - так и сидит. Я снял одну туфлю, потом вторую. И меня прервали.
— И помассируй, — сказала Марина сверху, ровно. — Перед тем как наденешь. Устали за день.
Я положил ладони на её ступню.
— Вот здесь сильнее, — сказала она. — Да. И под пальцами. Хорошо.
Я мял её ступню, и её кожа была горячей от туфли, и я слышал, как она дышит — ровно, довольно. Стас не сказал ни слова. Я не видел его, я был под столом, но чувствовал его взгляд где-то надо мной, и от этого у меня горели уши и шея.
— Другую, — сказала Марина.
Я перешёл к другой ноге. Она иногда говорила «вот тут», и я смещал большой палец туда, и она коротко выдыхала. Я массировал ей ноги, стоя на коленях под её рабочим столом, в её офисе, при её помощнике, и не понимал, как я здесь оказался и почему не встаю.
Пока я был занят массажем, она рассказывала ему дело, нюансы, юридические нормы и что-то подобное. Было видно что для Стаса это шанс, поскольку ему повезло быть единственным в офисе, и Марине ничего не оставалось как привлечь его. Более опытные коллеги были вне офиса.
— Достаточно, — сказала она наконец. — Обувай.
Я надел ей туфли на низком каблуке, застегнул ремешки. Потом собрал высокие, встал — колени хрустнули — и понёс их к шкафу. Когда я выпрямился и обернулся, я поймал взгляд Стаса. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его лице было столько всего сразу — удивление, неловкость, любопытство, — что я поспешно отвернулся и поставил туфли на полку.
— Так, — сказала Марина, будто ничего не произошло. — Документов много. Прокуратура прислала целую коробку. Надо сделать копии. Вы вдвоём займётесь.
— Хорошо, — сказал Стас и встал.
— Саша, иди с ним. Он покажет, где принтер.
Мы вышли из кабинета. Стас шёл впереди, я — за ним, и каблуки мои стучали по полу офиса, и я слышал этот стук и ненавидел его. Мы не разговаривали. Он провёл меня в дальнюю часть офиса, где стояли два принтера и стол с коробкой бумаг.
— Вот, — сказал он. — Тут всё. Я начну с этого конца, вы с того. И если что - говорите. Я помогу отнести коробку к принтеру, она тяжелая. — Дополнил он так, будто это джентльменский поступок.
— Хорошо.
Он отвёл глаза и вернулся к своему принтеру. Я — к своему. Мы делали копии молча. Гудели машины, шуршали листы, и это было единственное, что звучало в офисе. Я не хотел говорить. Мне было стыдно — так стыдно, что я не мог поднять голову. Он, судя по всему, тоже стеснялся: пару раз я ловил его взгляд, и он сразу отворачивался.
Принтеры стояли в разных концах зала, и это спасало нас обоих. Я складывал листы в стопки, скреплял, подписывал маркером. Бумаги были скучные и страшные одновременно — фамилии, даты, суммы, показания. Иногда я узнавал слова: «бюджетное место», «приёмная комиссия», «взнос». Моё место тоже было где-то здесь, между этих листов, и я не знал, в каком именно.
Время пролетело незаметно. Когда я поднял голову, за окнами было уже совсем темно, а ноги у меня
Вечер на даче