не дёргалась, — и, дыша ей в ухо, кивнул старику: давай, мол, я держу. Аня оказалась зажата: сзади Никита, спереди подступающий старик, а сбоку, в кресле, спокойно закинув ногу на ногу, наблюдал Руслан, и Маргарита с планшетом. Кольцо сомкнулось.
— Не бойся, деточка, — приговаривал Борис Семёнович, опускаясь перед ней на корточки с кряхтением, тяжело дыша. — Больно не будет. Наоборот. Ты только не держи в себе, отпусти. Мы ж по-хорошему.
И старик, сопя, привычной рукой стал ласкать её между ног — уже не проверяя, а именно лаская, умело, с точностью человека, который делал это тысячу раз и знает в этом деле всё: не тыкаясь внутрь, как обещали, а находя снаружи то место, от которого её каждый раз простреливало и она вздрагивала всем телом, и тер его — медленно, кругами, то сильнее, то отпуская, играя.
— Вот тут, — комментировал он с удовольствием, будто читал студентам лекцию. — Тут у неё вся правда спрятана, Марго. Лицо пусть что хочет изображает, оно врать обучено. А эта штучка не соврёт, эту не обманешь. Слышишь, как задышала? Пошло дело.
Аня замотала головой, насколько позволяла хватка Никиты, откинувшего ей голову назад к себе на плечо.
— Не надо, — выговорила она сквозь зубы, впервые за всё время попросив по-настоящему, не соглашаясь, а моля. — Пожалуйста. Только не это. Не так. Я и так согласна на всё, только не доводите, я не хочу при вас...
— «Не хочу при вас» — это как? — ласково спросил старик, не переставая тереть, наращивая. — Не хочешь при нас кончить? Так это же самое и есть, что мы проверяем, деточка. Гость доволен, когда девочка не притворяется, когда по-настоящему течёт и кончает у него в руках. А ты не притворяешься. Ты у нас настоящая, честная. За это и берём, за это и деньги платят.
— Держись, зайка, держись, — шептал сзади Никита, крепче обхватывая её, чувствуя, как она начинает дрожать в его руках. — Или не держись. Мне так даже интереснее.
Она стиснула зубы. Всё её тело было натянутая струна, каждая жила: бёдра ходили ходуном, живот втягивался и опадал, пальцы зажатых рук скребли по рубашке Никиты, ноги на каблуках подгибались. Она изо всех сил держала — держала лицо, держала это последнее, единственное, что у неё осталось в этой комнате, где всё остальное уже отняли и записали в анкету, — и не могла удержать тело. Оно уходило от неё, оно её не слушало. Оно жило само.
— Смотри-ка, как старается, — с искренним интересом сказал Никита сверху, глядя в её запрокинутое, перекошенное лицо, на закушенную губу. — Не хочет при нас, гордая. Из принципа терпит. Марго, спорим, всё равно кончит? Ставлю ужин.
— Не спорь, проиграешь, — обронила Маргарита, не отрываясь от планшета. — Конечно, кончит. Она уже там, дальше некуда, только держится из упрямства. Ей просто перед нами неловко. — И, отложив планшет, подойдя ближе, склонившись к самому Аниному лицу, почти нежно, по-женски, как подруга: — Не держи, Анна. Тебе же хочется, я вижу, я же женщина. Отпусти, тут все свои. Тебя ровно за этим и берут на работу, милая. Это и есть твоя новая профессия. Ну.
* * *
Егор в темноте смотрел, как его жена сдаётся.
Он видел, как она перестала мотать головой. Как перестала повторять «не надо». Как её тело, которое он знал наизусть, за которым он ухаживал десять лет, начало жить своей отдельной, чужой, страшной и невыносимо притягательной жизнью — подаваться бёдрами вперёд, навстречу пальцам старика, сначала чуть-чуть,
Высокомерие жены против деревни (Части 1 - 3)