старика, и у него потемнело в глазах, кровь ударила в лицо. — Мокрая, голубушка. Течёт. Вон как реагирует на стариковскую-то руку, а сама глазки в стенку упёрла и губки поджала. Скромница.
— Врёт лицо, а тело своё берёт, — хохотнул Никита, наклоняясь, чтобы тоже посмотреть. — Обожаю таких. Строит недотрогу, целочку из себя, а щёлка уже блестит. Ну-ка. — Он сунул руку между её ног, грубее старика, без нежностей, провёл пальцами по влажным складкам туда-сюда, растёр. — И правда льётся. Гля, аж по пальцам.
— Никита, руки грубые, аккуратнее, товар не порти, — механически осадила Маргарита, делая пометку стилусом. — Так. Пишу: реакция на прикосновение — положительная, ярко выраженная, естественная смазка обильная. Это, Анна, между прочим, комплимент вам и большой плюс в анкету, не всякая так может. Не зажимайтесь, вы всё делаете правильно, лучше многих. Это нормальная физиология, мы её и оцениваем, специально для этого и раздевали. Тут нечего стесняться, наоборот.
Именно от этих слов — «нечего стесняться», сказанных гладко и по-доброму, и от этого «большой плюс в анкету» — Аня и заплакала. Тихо, без всхлипов, почти беззвучно, просто из-под зажмуренных век покатилось по вискам, по переносице, закапало с кончика носа на паркет. Она не плакала о том, что ей больно. Ей не было больно, никто не сделал ей больно. Она плакала оттого, что было мокро между ног, что чужие пальцы это нащупали и показали друг другу, что тело её откликалось на чужие руки так, как не всегда откликалось на мужнины по будням, — и оттого, что она стояла в наклоне и это позволяла, и хуже всего было то, что где-то в самой глубине, под ужасом, под позором, ей это было не только противно.
Егор в темноте увидел эти слёзы, капающие с её лица на пол, — и чуть не задохнулся, папка хрустнула в его сжатых руках. Он рванулся было к двери — и застыл с поднятой рукой, с раскрытой ладонью в сантиметре от стекла. Если он войдёт сейчас, он не спасёт её. Он её добьёт. Он увидит её лицо в тот миг, когда она поймёт, что муж всё видел, — и это лицо он будет помнить до смерти, и она этого мига не переживёт. Он опустил руку. Он остался. И тем, что остался, что снова не вышел, он словно и сам, в третий раз, тихо сказал этому «да».
* * *
Дальше они уже не спрашивали. Уговор был заключён, слово сказано трижды, тест шёл своим ходом, и теперь трое мужчин просто пользовались правом, которое им дали, — смотреть и трогать, сколько влезет.
Руслан велел ей выпрямиться и повернуться лицом. Аня повернулась, распрямилась, стояла перед ними голая, руки по швам, мокрое лицо, размазанная тушь, и всё равно пыталась держать спину и подбородок, как учили пять минут назад, — и эта попытка держать осанку, когда всё остальное уже сдано, была самое пронзительное, что Егор видел. Руслан обошёл её кругом, положил ладонь ей на поясницу, провёл по животу, вниз, коротко, по-хозяйски, накрыл всей пятернёй лобок, чуть сжал, отпустил, будто ставя печать «принято».
— По мне — берём, — сказал он буднично, отходя. — Всё при ней, реакции живые, держится в рамках, не истерит. Марго, оформляй. Но давайте догоним тест до конца, как положено. Реакцию под нагрузкой посмотреть. Борис Семёныч, вы у нас по этой части мастер, вам и карты.
Старик крякнул довольно, потёр ладони. Никита ухватил Аню за плечи, развернул, придавил спиной к своей груди, обхватил поперёк, зажав ей руки, чтоб
Полнолуние. Часть восьмая.