— Внешние данные для этой должности — часть профессии. Как рост для баскетболиста. Гости смотрят на наших девушек. Иногда позволяют себе больше, чем взгляд.
Аня держала папку на коленях, как держатся за поручень в качнувшемся вагоне. Надо было встать и уйти. Дверь вон там, Маргарита сама сказала, что проводит.
Она не встала.
Потом, ночами, она спрашивала себя почему. Про деньги думать было проще всего и даже прилично: кредит за машину, долг на карте, про который Егор знал не всё. Деньги давали право остаться на стуле: я не потому, что хочу, мне просто очень надо. Но в той комнате с ней случилось то, чего она за собой не знала. Её разглядывали медленно, всерьёз, всю, а она, вместо того чтобы сжаться, выпрямила спину, и под рёбрами поднялась гордость, которой нечем было оправдаться. Смотрят. На меня. Дома так давно никто не смотрел.
— Я готова попробовать, — сказала она тогда.
Это была правда, куда полнее, чем думали в той комнате.
***
Дальше она помнила всё, до пуговицы.
Её поставили посреди ковра и велели пройтись.
— Спину прямее, подбородок выше, — командовала Маргарита ровно, как тренер на разминке. — Не торопитесь. Гости любят, когда идут медленно.
— Ноги ничего, — сказал Никита Маргарите через её голову. — Фигуру бы посмотреть.
Жакет она сняла сама, но повесить не успела: молодой, Никита, забрал его и кинул в кресло. Блузка сразу сделалась тонкой, как папиросная бумага. Никита стоял слишком близко. Она отступала на полшага, он придвигался на полшага.
Пуговицы велели расстегнуть самой. Пальцы застревали в петлях, и Никита, не дождавшись, доделал за неё, чиркнув костяшками по груди и по животу. Оставшись в бежевом лифчике, она нашла над их головами трещинку в лепнине и уставилась в неё: пока смотрю туда, меня здесь нет.
Трещинку у неё отнял старик. Борис Семёнович поднялся с присвистом в груди, подошёл и накрыл ей грудь ладонью прямо поверх чашечки. Качнул, прикидывая вес, оттянул ткань большим пальцем и заглянул. Сосок под его пальцем набух и встал. От прохлады или от чужой руки, она не знала.
— Отзывчивая, — одобрил старик. — Видал, Руслан? Уже стоит.
С этой минуты тело перешло на их сторону и отвечало им само, её не спрашивая. Руслан, сухой, которого Маргарита назвала её будущим руководителем, расстегнул лифчик сзади одним движением, как отщёлкивают скоросшиватель. Руки дёрнулись закрыться, и она заставила их опуститься. Руслан покатал второй сосок подушечкой большого пальца и продиктовал мимо неё:
— Марго, запиши. Грудь небольшая, форму держит, сосок чувствительный, реагирует сразу. По верху всё в порядке, товарный вид отличный. Возражений нет.
Про неё говорили «она», как про стул в прихожей. Грубого слова ей не сказал никто, и от этой вежливости лицо горело сильнее, чем от пощёчины: щёки, уши, шея. А ниже, между ног, начинало теплеть. Она молилась, чтобы хоть это осталось при ней.
Не осталось.
Глава 2. Прописка
Юбку с неё тоже велели снять самой. Потом повернуться спиной, нагнуться и опереться ладонями о сиденье стула. Сзади её огладили по ягодицам поверх трусиков, развели и свели. Никита присел сбоку на корточки, заглянул снизу в лицо, спрятанное между рук, и щёлкнул резинкой по бедру.
— Ноги шире поставьте, — сказал Руслан. — Ещё. И прогнитесь в пояснице. Нам видно должно быть, что осматриваем.
Она расставила ноги и прогнулась. Кожа на внутренней стороне бёдер натянулась, там, внизу, всё раскрылось и остыло на воздухе, и она поняла по этому холодку, насколько раскрылось. Сиденье стула под ладонями было скользким от её же пальцев.
Трусики он снял сам, нарочно медленно, и она переступила через
Ночной гость