них, оставшись в одних туфлях. Голая, нагнутая, ноги расставлены, чтобы не качнуться, свет сверху, а за спиной четверо одетых. Никита не бросил трусики в кресло. Поднёс к лицу и потянул носом:
— Тёпленькие уже. И не сухие.
Он не соврал.
Она текла. Стояла нагнутая, раскрытая перед чужими, и текла, и они увидели это раньше, чем она успела себе запретить. Старик провёл ладонью от колена вверх, до самых губ, и задержал там пальцы. Она сжалась, но ног не свела. Он отнял руку, посмотрел пальцы на свет и показал остальным.
Никита полез следом, без стариковской обстоятельности. Двумя пальцами растёр ей губы туда и обратно, нашёл вход, макнул.
— И правда льётся. Гля, аж по пальцам.
Чужие мужчины вслух обсуждали, насколько она мокрая, и от этого она мокла ещё сильнее.
— Пусть постоит так, — сказал Борис Семёнович, усаживаясь обратно. — Люблю смотреть, как они держатся.
— Две минуты, — отозвался Руслан, глянув на телефон. — У нас в четыре гости.
Маргарита сделала пометку стилусом.
— Пишу: реакция на прикосновение — положительная, ярко выраженная, естественная смазка обильная. Это, Анна, между прочим, комплимент вам и большой плюс в анкету, не всякая так может. Тут нечего стесняться, наоборот.
От этого «нечего стесняться» Аня и заплакала. Беззвучно, из-под зажмуренных век, и слёзы капали с кончика носа на паркет. Больно ей не было. Она плакала оттого, что тело откликалось на чужие пальцы, как давно не откликалось дома; что это нащупали и показали друг другу; и что где-то под ужасом ей это нравилось. С этим последним она не знала, что делать, и не знала до сих пор.
***
— Последний пункт, Анна, — сказал Руслан поверх её головы. — Нам надо посмотреть, как вы кончаете. Руками, при нас. Или вам на сегодня довольно.
За весь осмотр её спросили впервые, и вместе с вопросом ей дали выход: дверь, папка, дождь, машина у ворот.
— Я не смогу при вас, — сказала она в паркет.
— Сможете. — Руслан не двинулся с места. — А не сможете — в анкете прочерк, а с прочерком мы не берём. Решайте, я не тороплю.
Она смотрела вниз, между собственных ладоней, и считала про себя до трёх. На счёт «три» надо было выпрямиться, взять с кресла жакет и уйти в дверь, до которой было пять шагов.
— Смотрите, — выговорила она.
Больше её не спрашивали. Руслан велел ей выпрямиться и повернуться лицом. Она стояла перед ними голая, с размазанной тушью, и всё равно тянула шею и держала подбородок, будто осанкой ещё можно было что-то спасти.
Никита обхватил её сзади, прижал ей руки к бокам и притянул спиной к себе. Старик, кряхтя, опустился перед ней на корточки. Пальцы у него оказались сухие и тёплые. Клитор он нашёл сразу, будто знал, где искать, и стал растирать его кругами, медленно, то нажимая, то отпуская.
— Не держи в себе, деточка, — сопел он. — Мы ж по-хорошему.
— Не надо, — попросила она, впервые за день не соглашаясь. — Пожалуйста. Только не при вас.
Она держалась зубами, дыханием, пальцами ног в туфлях. Тело не удержала. Бёдра подались навстречу стариковской руке, сначала на волосок, воровато, потом смелее. Она перестала отворачиваться, зажмурилась и откинула затылок Никите на плечо. Другого плеча рядом не было.
И кончила. Без крика: сжалась в комок, задохнулась на полувдохе, и её затрясло, раз, другой, третий. Колени подломились, и не держи её Никита, она осела бы к стариковским ботинкам. Кончила молча, стиснув зубы, с мокрым лицом, при четверых, от чужой руки. Ничего постыднее с ней в жизни не случалось. А
случай в общежитии