неподвижно, с сигаретой между пальцами, и молчала. Не нажимала кнопку. Не давала новой команды. Просто наблюдала.
Минута. Другая. Третья.
Внутри у неё всё это время шла тихая, неприятная работа. Что, если они сейчас встанут и начнут стучать? Что, если решат, что всё закончилось, оденутся и будут ждать? Что тогда делать ей: идти вниз и объяснять? Говорить: «Ребята, вы чего»? В кармане кардигана лежал листок со скидкой, и впервые за вечер Рената подумала, что идея с листком, пожалуй, была сомнительной. Она сунула в рот сигарету, обнаружила, что та давно потухла, и зажгла новую.
Настя первой заёрзала. Оглянулась на дверь, на стеллажи, снова на камеру. Спросила тихо, почти шёпотом:
— Дима... он что, закончил?
Дима не ответил сразу. Ещё несколько секунд смотрел в объектив, будто давая Ренате последний шанс вмешаться. Когда ничего не произошло, он медленно кивнул самому себе и поднялся.
Пересел рядом, сбоку. Осторожно обнял Настю за плечи и притянул к себе. Она сначала напряглась, потом выдохнула и уткнулась лицом ему в шею. Его ладонь легла ей на волосы и принялась медленно гладить.
Рената откинулась в кресле и выдохнула дым.
На экране они сидели молча. Дима иногда что-то говорил ей совсем тихо: Рената не разбирала слов, только видела, как двигаются губы у её виска. Настя сначала только слушала, потом начала отвечать. Короткими фразами. Потом длиннее.
В какой-то момент она отстранилась и произнесла что-то серьёзное. Дима замер. Несколько секунд просто смотрел на неё. Потом медленно кивнул, притянул обратно и поцеловал в макушку.
Рената поняла без звука.
Она девственница.
Рената поставила сигарету в пепельницу, сложила руки на груди и смотрела, как Дима гладит Настю по спине, как та прижимается к нему всё сильнее, как их дыхание снова становится общим: уже не от возбуждения, а от чего-то тихого и важного. Микрофон она не включила.
Пусть говорят. Пусть решают сами.
— Ну давайте, родные, — пробормотала она почти беззвучно. — Теперь уже по-настоящему.
Они сидели так довольно долго. Рената не вмешивалась. Только наблюдала, как Настя говорит сбивчиво, потом увереннее, а Дима слушает, не перебивая. В какой-то момент Настя закрыла лицо руками, но он мягко убрал их и заставил снова смотреть на себя.
Рената почти по губам разобрала его слова:
«Я почти догадывался».
И следом:
«Ничего страшного. Мы никуда не торопимся».
Настя уткнулась ему в грудь и несколько секунд просто дышала. Дима гладил её по волосам и спине, иногда целуя в висок. Никакого давления. Только тепло и терпение.
Рената тихо хмыкнула и обнаружила, что промокает глаза салфеткой.
— Хороший ты мальчик, — сказала она. — Редкий.
На экране Настя наконец отстранилась. Посмотрела на Диму долго, серьёзно, потом едва заметно кивнула. Дима приподнял брови: вопрос. Она кивнула ещё раз, увереннее, и сама потянулась к нему за поцелуем.
Этот поцелуй был совсем другим, чем осторожные, исследовательские, что были у них раньше. Глубже. Медленнее. С разрешением.
Рената отставила чашку и подалась ближе к монитору.
Дима осторожно опустил Настю на коврик. Она не сопротивлялась, только смотрела на него снизу вверх, широко, будто не хотела ничего пропустить. Он лёг рядом на бок и просто гладил её: по плечу, по боку, по животу. Настя дышала чаще, но уже не от страха.
Рената сидела абсолютно неподвижно.
Она видела, как Дима проверяет и перепроверяет каждую реакцию. Как останавливается, если Настя напрягается. Как продолжает, когда она сама подаётся навстречу. Как в какой-то момент Настя обхватывает его за шею и притягивает ближе, целуя жадно и неловко одновременно.
— Теперь да, — тихо сказала Рената. — Теперь можно.
Она не стала давать никаких команд. Просто смотрела.
На звездолете