Внизу, за стеклом, стояли в вечерней пробке красные огни машин. Кабинет отражался в окне вместе с ним: большой стол, ровный свет, закрытая дверь.
— Я хочу, чтобы в этот раз никто не оставался наблюдателем, — сказал он. — Заместители, сотрудники, супруги. Все едут одной компанией — все участвуют в общей жизни.
В его голосе не было ни раздражения, ни возбуждения. Тем неприятнее прозвучали эти слова.
Павел знал, что Жуков любит называть общим решением то, которое уже принял один.
— А если кто-то не захочет?
— Ты сейчас о ком?
Заместитель не ответил сразу.
Этого оказалось достаточно.
— Значит, поговорим лично, — произнёс Сергей Петрович.
Он представлял предстоящую поездку не как череду отдельных встреч. Ему хотелось изменить сам порядок отношений. Чтобы люди, привыкшие видеть в нём начальника только в рабочее время, начали оглядываться на него и за ужином, и на прогулке, и в собственной семейной жизни.
Анастасию он хотел увидеть растерянной, покорной и распластанной под его телом, он хотел ее, и она должна принять его без условностей.
Андрея — вынужденным ждать его решения, покоренного и сломленного, он будет так же под ним верещать и просить отпустить, пощадить.
Эти желания он не формулировал прямо даже перед собой. Предпочитал другие слова: раскрепостить, сблизить, научить доверять. Они звучали благопристойнее и позволяли не замечать главного: доверия нельзя добиться, заранее решив не принимать отказ.
— Вы рассчитываете, что они сами согласятся? — спросил Павел.
Жуков вернулся к столу.
— Я рассчитываю, что взрослые люди умеют менять мнение, если нет то заставим поменять.
— И всё-таки...
— Павел, не надо сейчас изображать удивление. Ты видел список. Ты знаешь, кто едет.
Это было неправдой в той удобной форме, которую заместитель хорошо знал. Видеть список — ещё не означало соглашаться со всем, что задумал его составитель. Но возражение уже требовало бы открытого конфликта.
Павел выбрал более безопасный вопрос:
— Остальным что сказать?
— Ничего нового. Пусть не устраивают представлений заранее.
— А на борту?
Жуков постучал пальцем по бумаге.
— На борту я не хочу слышать: «Мы ни при чём». Все будут в этой игре.
Произнеся это, он впервые за разговор улыбнулся.
Само слово ему нравилось. Оно делало замысел легче. В игре будто бы не могло быть настоящего вреда — только смелость одних и излишняя серьёзность других.
Павел этой улыбки не видел, но уловил перемену в голосе.
— Понял, — сказал он.
Сергей Петрович закончил разговор и некоторое время смотрел на потемневший экран.
Он был убеждён, что хорошо знает свою компанию. Одному нужен следующий контракт, другому — должность, третьему — одобрение друзей. Супруги, по его представлению, либо поддержат привычный круг, либо предпочтут не вмешиваться. Даже чужую неловкость он заранее записывал себе в помощь.
Но список не показывал того, чего он видеть не хотел.
В нём нельзя было отметить, кто испугается чужого страха. Кто, услышав ясное «нет», перестанет улыбаться. Кто впервые посмотрит на собственного мужа или жену и спросит, как они вообще здесь оказались.
Жуков же видел двадцать аккуратных строк и принимал их за сорок согласий.
Напротив, фамилии Аксёновых стояла отметка: «Подтверждено».
Он задержал на ней взгляд.
****
Часть вторая.
Анастасия заснула, положив ладонь Андрею на грудь. Он лежал неподвижно, чтобы не разбудить её. После близости она всегда засыпала быстрее него: сначала ещё отвечала на вопросы, потом начинала путать слова, а после тихо вздыхала, словно наконец разрешала себе ни о чём не заботиться. На стуле возле окна висело платье для поездки. На полу стояли раскрытые чемоданы. Из бокового кармана одного выглядывала упаковка пластырей: Настя непременно брала их с собой, даже если собиралась уехать всего на несколько дней. Андрей осторожно поправил сползшее с
Я - насильник