услышали все. Словно хотел, чтобы я понял, как ему было тяжело. Словно хотел, чтобы я почувствовал вину.
— Знаешь, Саш, эти десять лет не каждый выдержит. Ты тут жил, радовался жизни. А я каждый день дрался за свободу. Каждый день. За место под солнцем. За то, чтобы не сломаться. За то, чтобы выжить.
Я слушал его и чувствовал, как внутри закипает что-то. Он говорил так, словно я был виноват. Словно я должен был страдать вместе с ним. Словно я не имел права на нормальную жизнь. Словно все эти годы я жировал, пока он гнил в камере. А я не жировал. Я выживал. Я хоронил родителей. Я работал на трёх работах. Я не спал ночами, думая, как оплатить счета. Я не женился по любви, а женился, потому что Лена была единственным человеком, который не отвернулся от меня.
— Макс, ты сам виноват, зачем ты ударил того мужика.
Макс замолчал. Посмотрел на меня. В его глазах вспыхнула злоба. Он хотел ответить грубо. Я видел, как напряглись его скулы, как сжались кулаки. Я видел, как на шее вздулась вена. Но он сдержался. Осознавал, что рядом его родной человек. Что если он начнёт, то всё сломается. Он не хотел этого. Пока не хотел.
— Саш, время было такое, — сказал он наконец, и голос его был тише. — Мы молодые глупые. Я не про то, что ты не был со мной. Но ты даже перестал мне отправлять передачки.
Я опустил взгляд. Это было правдой. Первые два года я отправлял посылки. Каждый месяц. Собирал деньги, покупал сигареты, чай, сладости. Отправлял. Иногда писал письма. Короткие, неуклюжие. Потом родители погибли. Всё рухнуло. Я остался один. Мне было восемнадцать. Я не знал, как жить. Я работал на трёх работах, чтобы не умереть с голоду. Чтобы сохранить квартиру. Чтобы просто выжить. И передачи брату отошли на второй план. Потом на третий. Потом я перестал их отправлять совсем.
— Макс, как родители погибли, я еле себя мог содержать. Работал на трёх работах. Но ты прав, я не знаю почему, но после смерти родителей что-то изменилось.
Он смотрел на меня долго. Потом вздохнул. Плечи его опустились.
— Эх, братишка, братишка. Ничего, мы начнём заново. Вот скоро я поеду к кенту своему, откроем с ним бизнес. Будем гонять на крутых тачках. Ленке твоей тоже тачку подарим. Лен, какие тебе нравятся тачки?
Лена вздрогнула. Она не ожидала, что он к ней обратится. Она посмотрела на меня, потом на Макса.
— Гелендваген нравится.
— Ого! — Макс рассмеялся, хлопнул ладонью по столу. Стопки подпрыгнули, водка плеснулась на скатерть. — Ну ты даёшь! Гелик! Сань, слыхал? Твоя-то не из простых. Гелик ей подавай.
Он вёл себя немного жёстко по отношению к Лене. Я не мог понять зачем он так. Она его видела впервые, вкусно приготовила, старалась. А он так. Возможно, за десять лет он разучился общаться с девушками. Возможно, он просто не умел по-другому. В тюрьме не было женщин. Только мужики. Такие же, как он. Он привык к грубости, к мату, к унижению. И не понимал, что здесь, на воле, всё иначе. Что с женщинами надо по-другому. Что жена брата это не дворовая девчонка, которую можно схватить за задницу и пощупать сиськи.
Мне было непонятно. Но я всё равно был рад, что он на свободе. Что он рядом. Что мы снова вместе. Как в детстве. Как тогда, когда он защищал меня от соседских пацанов. Как тогда, когда он был моим героем.
Оксана