буквы: ветеринар, крупный скот, номер телефона, у которого не хватало половины цифр.
«Зачем нам ветеринар под вечер? — подумал я. — Видно, со скотом что-то стряслось».
Я вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице.
И замер на середине, схватившись за перила.
Снизу донесся смех Лили — тихий, грудной, ленивый, какого я еще не слышал. Так смеются не гостю, а старому, давно знакомому человеку, с которым не надо держать лицо.
Я осторожно спустился еще на пару ступеней, туда, откуда была видна гостиная, — и остановился в тени, у поворота лестницы.
Они сидели у погасшего камина.
Два больших старых кресла с широкими потертыми подлокотниками стояли почти напротив друг друга, чуть развернутые. Лили — лицом ко мне, гость — спиной, так что я видел только его сутулые плечи и седой затылок. Между ними, на низком столике, стояла большая кожаная сумка — потемневшая, разбухшая, с медными застежками, из тех, что носят с собой полвека. Высокий торшер лил на обоих ровный желтый свет, и в этом теплом круге, посреди сумеречной комнаты, они казались вырезанными из старой фотографии.
Лили сидела в той же растянутой серой футболке, с распущенными, уже высохшими волосами, закинув ногу на ногу. Расслабленная, домашняя, с кружкой чего-то в руке. Она что-то говорила, улыбалась, и лицо у нее было спокойное, открытое, без вчерашней хищной искры — просто хорошее лицо женщины, которой приятно в компании старого друга.
Ветеринар и правда оказался стариком.
Тот самый Джон. Маленький, худощавый, сухой, как жердь загона, — далеко за шестьдесят, а то и под семьдесят. Седые редкие волосы, круглые очки в тонкой оправе, тощая шея, торчащая из воротника застиранной клетчатой рубашки. Он сидел, чуть подавшись вперед, и слушал Лили, кивая, — безобидный, домашний старик, каких полно в этих краях.
Я стоял в тени на лестнице, держась за перила, и смотрел на них двоих в желтом круге света — и никак не мог понять, что здесь не так.
Старик заговорил — и голос у него оказался неожиданно мягкий, тягучий, чуть шамкающий, с ласковой воркотней, с какой старые люди говорят о привычном и приятном. Он потирал сухие ладони одна о другую, тихонько причмокивая, и в углу рта у него сидела легкая усмешка.
— Мне ж вчера вечером звонили, — говорил он, покачивая седой головой. — Сказали — Лили, мол, завтра моя помощь понадобится. Ну как не приехать. — Он развел руками. — Я ж старый дурак, я на такие вызовы всегда первым.
Лили засмеялась — тепло, грудью — и потянулась через широкий подлокотник, чтобы поставить кружку на пол. Движение вышло ленивым, тягучим, и край серой футболки при этом задрался, оголив всю правую ягодицу, которая на секунду оторвалась от сиденья — смуглую, тяжелую, с той самой россыпью мелких синяков, что я видел утром. Старик глянул поверх круглых очков спокойно, привычно, без всякого стеснения, как смотрят на то, что видели сто раз.
Возвращаясь на место, она подняла глаза — и заметила меня.
Наши взгляды встретились на долю секунды. Я застыл в тени на лестнице, вцепившись в перила, готовый к тому, что она окликнет меня, прогонит, смутится. Но Лили просто скользнула по мне глазами — и отвернулась. Проигнорировала. Как будто меня там не было. Как будто мое присутствие ничего не меняло — или, наоборот, было частью того, что должно было случиться.
Она устроилась в кресле поудобнее и начала рассказывать.
— Ну, значит, так, Джон, — сказала она неспешно, тем самым низким, чуть хриплым голосом. — Вчера в «Спуре» я оседлала его по-настоящему. Первый раз за год.
Последняя ночь Самайна