Так что ты решил? — спросила она, не оборачиваясь, перекрывая воду на секунду. — Остаешься или уезжаешь?
— Останусь, — сказал я. — Пока во всем не разберусь. — Помолчал. — У меня еще неделя каникул до университета.
Она обернулась через плечо, и глаза у нее блеснули — коротко, довольно.
— Отлично, — сказала она. — До понедельника рабочих на ранчо не будет — так, пара человек при скоте, и все. Так что можешь спокойно отдыхать. Погуляй, посмотри, что изменилось. — Она снова отвернулась к раковине. — Я, наверное, тоже отдохну. Заслужила.
Она домывала последнюю кружку, ставила посуду в сушилку — и вдруг потянулась к верхней полке, убрать чистую тарелку на место. Рука пошла вверх, футболка задралась, обнажив нижний изгиб ягодиц, — и сквозь плеск воды я услышал тихое, короткое шипение сквозь зубы.
— С-с-с...
— Сильно болит? — спросил я.
Она поставила тарелку, опустилась на пятки и усмехнулась — криво, уголком рта.
— Приятно болит, — сказала она, будто это все объясняло.
Я отпил остывший кофе — и вдруг вспомнил.
— Вчера вечером, — сказал я, — один из этих... ковбоев сказал, что сегодня приедет врач. Тебя посмотреть.
Лили застыла.
Замерла с полотенцем в руках, повернулась ко мне и чуть приподняла бровь.
— Врач? — переспросила она.
А потом что-то поняла — я увидел, как по лицу пробежало узнавание, — и засмеялась. Тихо, грудью, качая головой.
— А-ах, старый Джон, — сказала она с непонятной мне теплотой. — Ну конечно.
И осталась стоять, все еще улыбаясь, глядя на меня — но уже как-то мимо, сквозь, будто разговаривала не со мной, а сама с собой. В глазах у нее плясало что-то загадочное, размышляющее, чему я не находил названия.
— Интересно, — проговорила она негромко, наматывая полотенце на руку, — эти хитрецы правда за меня переживают. — Пауза, и уголок рта дрогнул. — Или решили проверить.
— Проверить — что? — спросил я.
Но она только посмотрела на меня — долго, с той же загадочной, чуть насмешливой улыбкой, — и не ответила. Повесила полотенце на крючок, провела мокрой ладонью по бедру и пошла из кухни своей осторожной, чуть расставленной походкой, оставив ее слова висеть в воздухе — как и все в этом доме, недосказанными.
До обеда я бродил по ранчо.
Прошел двор из конца в конец, заглянул в конюшню, где пахло сеном, кожей и теплым лошадиным духом, постоял у загона, потрогал ладонью серые от старости жерди забора — те самые, у которых вчера меня встречала Лили. Поднялся на веранду и долго стоял там, привалившись к столбу, глядя на поля, уходящие к рыжему шву горизонта. Кресло-качалка в углу поскрипывало на ветру — то самое, дедово. Я не садился в него. Только смотрел, как оно качается само, и в груди у меня медленно, тягуче ворочалось детство: велосипед с разболтанной цепью, вкус железной воды из колонки, голос деда, от которого замолкали собаки. Все было здесь. Все стояло на своих местах и ждало меня двенадцать лет.
После обеда меня разморило. Жара, сытость, бессонная ночь — я поднялся к себе просто прилечь на минуту, и сам не заметил, как провалился в сон, тяжелый и без сновидений, будто кто-то наконец выключил во мне свет.
Разбудил меня звук колес.
Хруст гравия под шинами, дребезжащий, простуженный рокот старого мотора — и тишина, когда он заглох у самого дома. Я поднялся, еще мутный со сна, подошел к окну.
Во дворе, в длинных вечерних тенях, стоял старенький фургончик. Когда-то белый, теперь серый от пыли и времени, с выцветшей рекламной надписью на борту — я разобрал полустертые
Варвары против амазонок