к ней. — А муж у тебя , тряпка. Который в машине тебе лижет, а как его бабу оскорбляют , в пол смотрит.
Полина застыла.
— Откуда...
— Оттуда. Снято, записано. Хочешь, в сеть выложу? Ты у нас красотка, фотки любишь. Пусть все посмотрят, как муж тебя в машине лижет. Будешь местной шлюхой. Тут быстро сплетни разлетаются.
— Не надо. — Она отступила на шаг. Пятка наткнулась на табурет. — Пожалуйста, не надо. Серёжа, не простит этого.
— Не надо? — Он усмехнулся. — Тогда стой ровно. И слушай сюда, сучка. Вставай на колени. Будешь слушаться, и выполнять, все, что хочу!
Она не двинулась. Он шагнул, взял её за волосы , у самых корней, запрокинул её голову и потянул вниз. Боль прострелила кожу головы, тонкой струйкой потекла по позвоночнику. Полина охнула.
— На колени, я сказал.
Она опустилась. Колени ударились о доски , глухо, как в пустую бочку. Смотрела в пол, на пыль, на серые волокна. И чувствовала, как под слоем страха, глубоко, в самом низу живота, что-то странно откликается , испугом и чем-то ещё. Он расстегнул ремень. Металлический лязг пряжки.
— Открой рот. Шире. И не кусайся, поняла? Иначе я тебе такую славу сделаю, что мать родная откажется.
Она открыла рот. Он вошёл , грубо, до конца, за волосы, дёргая, насаживая. Она давилась, хрипела, пыталась оттолкнуть, но он держал крепко и делал своё , медленно, тяжело, короткими толчками, будто вбивал её в пол.
— Вот так, — выдохнул он. — Вот так, сучка. Смотри на меня. Смотри, когда я тебя имею.
Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной. Полина смотрела , снизу вверх, в его глаза, и в этом взгляде было всё: ненависть, унижение, страх. И где-то там, в самой глубине, горячее, постыдное возбуждение, которое растекалось по трусикам атласной влагой.
Потом он развернул её, согнул над столом, задрав платье. Щека прижалась к старой газете , сухие буквы отпечатались на коже, как клеймо. Чулки, атласные трусики, белая полоска между ног. Он сдвинул их в сторону, провёл пальцами , и замер.
— Мокрая, — сказал он, и в голосе впервые прозвучало что-то похожее на удивление.
— Нет... — выдохнула она, но голос предательски дрогнул.
— Нет? — Он раздвинул её ноги коленом. — А пизда у тебя мокрая, как у последней бляди. Врёшь, сука. Хочешь, вон как тячешь...
Он вошёл сразу , резко, до конца, одним движением, так что она вскрикнула и вцепилась в край стола. Пальцы побелели. Он двигался тяжело, грубо, хлопая бёдрами о её ягодицы, дёргая за волосы, шлёпая по попе так, что звенело в ушах.
— Давай, — рычал он. — Давай, шлюха. Покажи, как ты умеешь. Я знал, что ты горячая. Я это сразу понял , по тому, как ты жопой виляешь.
Она стонала. Сначала от боли...Но...Тело откликалось раньше головы: бёдра сами подались назад, навстречу, пизда сжималась и текла, как будто жила своей отдельной, предательской жизнью. Он почувствовал это.
— О-о, — протянул он, и это был уже не смех, а глухой, животный голод. — Смотри-ка. Тебе нравится, сука. Признайся. Нравится, как тебя имеют?
— Нет... — сорвалось с её губ...
Он перевернул её, взял за бёдра, поднял и вошёл снова , теперь она видела его лицо. Потное, искажённое, злое. Он двигался ещё глубже, вбивая хуй в матку, ещё отчаяннее, шлёпая её по налившейся попе, оставляя красные отпечатки пальцев. Полина обхватила его руками за шею, и это было не сопротивление , это была капитуляция.
— Вот так. Вот так. — Он схватил её за горло , не сильно, но достаточно,
Два дня свободы