Однажды Марья Васильевна, прежде чем отпустить Мишку домой, села за стол и написала вторую записку — не про грубость, а про учёбу. Про русский язык. Потому что с русским у Мишки было совсем плохо: диктанты — сплошь в красных чернилах, сочинения — в три кривых строчки, а правила он не учил вовсе, считал, что «пацану это ни к чему».
В записке Марья Васильевна просила Анну Михайловну повлиять на сына. И предлагала: «У вас соседка, Людмила Ковалёва, девочка способная, отличница. Попросите её позаниматься с Мишей дополнительно. Она согласится, я думаю. А Мише это будет полезно — и в учёбе, и в поведении. Девочку он должен слушаться».
Нюрка прочитала записку, сложила её, убрала за икону — рядом с прошлой. И вечером, когда Мишка вернулся с улицы, сказала только:
— Умывайся. Пойдём к Ковалёвым.
— Зачем, мамка? — насторожился Мишка.
— Учиться будешь, — отрезала Нюрка. — По русскому. Люська с тобой позанимается.
Мишка открыл рот, чтобы возразить, но наткнулся на мамкин взгляд и закрыл. Спорить было бесполезно.
У Ковалёвых пахло пирогами и геранью. Люськина мать, тётя Валя, всплеснула руками:
— Нюрка! Какими судьбами?
— По делу, — сказала Нюрка, усаживаясь за стол. — Люська где?
— В горнице, уроки делает.
Люська вышла — в простом платье, босиком, волосы в косу заплетены. Увидела Мишку, фыркнула:
— Чего это он?
— А вот чего, — Нюрка подтолкнула Мишку вперёд. — Марья Васильевна записку написала. Говорит, по русскому у Мишки двойка за двойкой. А ты, Люся, девочка способная, отличница. Вот и просьба: позанимайся с ним. Поучи его уму-разуму.
Люська перевела взгляд с Нюрки на Мишку, и в глазах её загорелся нехороший огонёк.
— А он слушаться будет? — спросила она.
— Будет, — твёрдо сказала Нюрка. — Как миленький. А если нет... — она повернулась к сыну. — Мишка, встань на колени. И поклонись Люсе в ноги. Проси, чтоб она тебя поучила.
Мишка обмер.
— Мамка...
— На колени, я сказала!
Мишка медленно опустился на колени прямо посреди горницы. Тётя Валя ахнула. Люська прикрыла рот рукой, но глаза её смеялись.
— Кланяйся, — велела Нюрка.
Мишка наклонился, коснулся лбом пола у Люськиных босых ног.
Люська молчала. Смотрела на него сверху вниз — на склонённую вихрастую голову, на худую спину. И молчала так долго, что Мишка уже начал думать: откажется.
— Ты, Люська, — вмешалась Нюрка, — если согласишься — поставь ему ногу на голову. Он у тебя в послушании будет. У тебя под стопой. — Она усмехнулась. — А ты, Мишка, знай своё место. Твоё место — у Люськи под пятой!
Люське это предложение явно пришлось по душе. Она приосанилась, глянула на Мишку сверху вниз — как барыня на холопа — и сказала:
— Ладно, тётя Нюра. Я согласна. Только я его, знайте, учить буду строго. Чтоб не баловался.
— Конечно, Люся-золотце, — расплылась Нюрка. — Будь с ним построже. Если провинится или не поймёт, чего — секи его розгой, как я секу. Я тебе разрешаю.
Люська выпрямилась и подняла ногу. Медленно, торжествующе опустила её на Мишкину голову. Босая пятка легла на вихры, придавила.
— Ну тогда пусть сразу розог нарежет. Да побольше, — сказала Люська.
— Слышал, что Люся сказала? — обернулась Нюрка к сыну. — Беги исполняй.
Мишка, всё ещё с Люськиной ногой на голове, кивнул — осторожно, чтоб не сбросить.
Потом Люська убрала ногу, и он вскочил, вылетел во двор. В саду у Ковалёвых росла ива — плакучая, с гибкими прутьями. Мишка нарезал их, сколько мог унести. Принёс в горницу, положил
Исповедь самца #5. Свадьба.