Зима пришла, как и положено в декабре — снежная, морозная, с сугробами по пояс и звёздным небом по ночам. Деревня побелела, притихла. Хорошо, когда по укатанной дороге на санках...
Мишка возил Люську каждый день после уроков. Она садилась в санки — в тулупчике, в платке, в валенках — а он вёз её от школы до самого дома. Дорога шла под горку, санки летели быстро, Люська визжала и смеялась, а Мишка бежал, раскрасневшийся, счастливый.
— Быстрее, Мишка! — кричала Люська. — Быстрее, а то замёрзну!
— Держись, Люся! — орал Мишка и разгонялся так, что снег летел из-под полозьев.
У её калитки он останавливался, помогал ей вылезти из санок — подавал руку, потом отряхивал с её тулупа снег.
— Идём в хату, — сказала Люська однажды, когда они доехали. — Родители в город уехали, к тётке. До завтра не вернутся. Страшно одной.
Мишка замер:
— А я...
— Идём, идём, — Люська потянула его за рукав. — Не бойся. Не съем.
В хате было тепло — печь топилась с утра. Люська села на лавку, вытянула ноги в валенках:
— Сними. Замёрзли.
Мишка опустился на колени. Взял её валенок в руки — тяжёлый, холодный, с налипшим снегом — и осторожно стянул. Потом второй. Люська осталась в шерстяных носках, но и сквозь них чувствовался холод.
— Замёрзла, — сказала она, поёжившись. — Ноги совсем ледяные.
Мишка не раздумывал. Он стащил с неё носки — и взял её ступни в руки. Холодные, крепкие, с покрасневшей кожей. И прижал их к своей груди — под свитер, под рубаху. К голому телу.
Люська охнула:
— Ты чего?!
— Грею, — сказал Мишка, и голос его был серьёзным. — Так быстрее согреются.
Люська молчала. Смотрела на него — стоящего на коленях, с её ногами у своей груди. И в глазах её было что-то тёплое.
— Останешься? — начала она. — Ночью страшно мне одной. В хате пусто, ветер воет. Я боюсь.
Мишка поднял голову:
— Люся, я... Я должен мамке ноги помыть. Перед сном. Нельзя не помыть.
— Хорошо, — Люська кивнула. — Тогда и мне ноги перед сном помоешь. А потом останешься. Идёт?
— Идёт, — Мишка улыбнулся. — Я быстро. Отпрошусь и приду.
— Смотри, — Люська прищурилась. — Если не придёшь — завтра выпорю. Так выпорю, что неделю сидеть не сможешь.
— Приду, Люся, — Мишка прижал её ступни к груди крепче. — Обязательно приду.
Дома Нюрка уже ждала — таз с водой стоял на лавке.
— Ты где пропадал? — спросила она, но без злости.
— Люську катал, — Мишка опустился на колени, взял её ноги. — Мамка, можно я у Люси переночую? Она одна в хате. Боится.
Нюрка усмехнулась:
— У Люси? Ночуешь?
— Ну... да.
Нюрка покачала головой, но было видно — довольна.
— Иди, — сказала она, когда он вытер ей ноги. — Только смотри у меня. Люську слушайся. Что скажет — делай. Понял?
— Понял, мамка.
— И ноги ей помой. Как мне. И воду... — она засмеялась. — Ну, ты знаешь.
— Знаю, мамка, — Мишка поцеловал её в щёку. — Спокойной ночи.
— Иди уже, холоп.
Люська ждала его. В хате было тепло, на столе горела лампа. Она сидела на лавке, уже в одной рубахе, босая.
— Пришёл, — сказала она, и в голосе было довольство.
— Пришёл, Люся, — Мишка внёс таз с тёплой водой. — Ноги мыть.
Он опустился на колени. Люська протянула ему ногу — крепкую, красивую, с ровными пальцами и розовой пяткой. Мишка взял её бережно, как святыню.
Мыл медленно, с любовью. Каждый пальчик, каждую трещинку, каждую мозоль. Люська смотрела на него сверху, и
На юге(одна на двоих)