Солнце безжалостно пекло сквозь стеклянную дверь ТРЦ, расплавляя асфальт и человеческую свободу. Илья стоял перед входом в «Sartorial», держа в потной ладони папку с документами. Он вчера перечитал все советы по интернету: «уверенный взгляд», «твердое рукопожатие», «улыбка». Он пытался улыбаться, но получалось так, будто он проглатывает стекло. Внутри пахло деревом и дорогим текстилем. Илья сразу почувствовал себя чужим среди этих идеально выглаженных рубашек, висевших, как безмолвные солдаты.
– Ты, должно быть, Илья? – голос раздался из-за спины.
Илья обернулся. Антон стоял, опершись на стойку, и крутил в пальцах брендовую ручку. Он был как картинка из мужского журнала: короткая стрижка под горшок, светлый льняной пиджак, футболка-поло безупречного кроя. Но больше всего в глаза бросались его ноги – тонкие косточки, открытые короткими носками, и идеально белые кроссовки. Это было так необычно, что Илья на мгновение потерял мысль.
– Я... да, Илья, – выдохнул он, протягивая руку. - Очень рад. Антон взглянул на его ладонь, потом медленно, почти пренебрежительно пожал ее, сжимая пальцы Ильи чуть длиннее, чем нужно. Он улыбнулся, но в улыбке не было тепла — только любопытство хирурга, нашедшего интересный экземпляр.
— Разденься, - сказал Антон.
– Что? – переспросил Илья, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
– Покажи, как ты умеешь работать с клиентами. Представь, что я покупатель. Ты мне – я тебе. Давай.
Первый день был адом. Антон не кричал, не унижал. Он просто смотрел. Он поправлял каждый шов на рубашке Ильи, приближаясь так близко, что Илья слышал запах его духов – терпкий, древесный, с нотами дыма. Антон брал его за подбородок, возвращал к зеркалу и говорил:
– Смотри. Ты лицо магазина. Ты должен нравиться. Вот мне, к примеру, ты не нравишься. Но это поправимо.
Илья кивал, глотая обиду. Но внутри зарождалось странное чувство. Он заметил, что ждет этих моментов. Когда Антон прикасался к его плечу, поправляя воротник, Илья чувствовал, что он не просто существует — его замечают.
Через неделю Антон начал брать его с собой на обучение — то есть закрывать магазин и оставаться вдвоем. Они разбирали стеллажи, и Антон рассказывал о текстурах тканей, об игре света, о том, как телодвижение может изменить восприятие. Но любая фраза заканчивалась негласным «ты этого не знаешь, потому слушай меня».
– Я хочу, чтобы ты доверял мне, – сказал Антон однажды вечером, садясь напротив Ильи в подсобке. Он снял кроссовки и сидел в этих смешных коротких носках, скрестив ноги. – Без доверия мы – ничто. Ты понимаешь?
Илья понимал. Он понимал, что это доверие уже начало пускать корни. Когда Антон хвалил его за правильно сложенные свитера, у Ильи дрожали руки от радости. Он начал ловить себя на мысли, что утром выбирает понравившуюся Антону футболку. Он перестал смотреть в глаза покупателям – он смотрел на Антона, ища в его взгляде одобрения.
Саша появилась на третью неделю. Она была высокой, с резким, как лезвие, макияжем и смехом, звенящим, словно разбитое стекло. Она работала старшим продавцом и смотрела на Илью так, словно он был пятном на ее идеальной обуви.
— Антон, он что, будет вечно стоять с этим своим печальным лицом? — бросила она, проходя мимо. – Клиенты думают, что в магазине траур.
Антон рассмеялся – впервые при Илье так свободно – и положил руку Саше на затылок.
– Зато он послушный, – сказал он, глядя прямо на Илью. — Как маленькая собачка. Правда, Илья?
Илья должен обидеться. Но он почувствовал только горячую волну стыда и странное облегчение. Антон назвал его "своим". Даже так. Саша подошла к нему в тот день, когда
Вот это женщина!