Прошла неделя. Две. Илья уже не считал дни — они слились в один длинный, тягучий вечер, начинавшийся с того, как он слышал щелчок замка входной двери. Его сердце начинало биться быстрее, и он не мог понять: это был страх или ожидание?
Массаж под столом стал обрядом. Антон больше не спрашивал – он просто садился за компьютер, бросал короткий взгляд вниз, и Илья уже знал. Он опускался на колени, прежде чем Антон успевал открыть игру. Это было естественно как дыхание. Если Илья задерживался на кухне, Антон свистел - не громко, а тихо, между зубами, и этот звук пронизывал Илью насквозь.
– Сегодня дольше, – бросил Антон однажды вечером, даже не взглянув. – Игра тяжелая.
Илья кивнул и сам не заметил, что уже растирает его икры через те же короткие белые носки. Они уже не были белыми, они стали серыми, мятыми, но Антон никогда их не менял. Он вообще перестал обращать внимание на свою гигиену, как передал заботу о себе Илье.
— Вымыл мои кроссовки? – спросил Антон, не оборачиваясь, пока Илья мял его пятки.
– Да, – ответил Илья. – И рубашки выгладил. И пол помыл.
— Молодец.
Илья почувствовал, как в груди разливается тепло. Он работал еще усерднее, мышцы на его руках уже болели от ежедневного напряжения, но он не останавливался, пока Антон не выключал игру.
Антон становился все более требовательным. Илья мыл посуду, убирал в шкафах, выносил мусор, гладил, готовил – хотя Антон редко ел его блюдо, предпочитая заказывать доставку, но Илья все равно готовил. На случай, если Антон захочет. Если он не захочет — Илья все доедал сам, чтобы не пропало. Но больше Илья боялся не усталости. Он боялся, что Антон перестанет замечать его.
Потому что Антон был пофигистом. Он мог часами не говорить с Ильей, играя с наушниками, а потом вдруг бросить:
– Ты сегодня хорошо выглядишь.
И Илья расцветал. Он ловил эти моменты, хранил их в памяти как сокровища. Антон покупал ему кофе – просто так, заходя утром в магазин. Антон говорил продавцам, что Илья «его правая рука». Антон не брал денег за проживание, когда Илья пытался отдать хоть часть зарплаты.
– Оставь себе, – махнул рукой Антон. — Ты мне больше помогаешь, чем деньги.
Илья не понимал, что это ловушка. Что каждая чашка кофе – это веревка, оплетающая его запястье. Каждое слово похвалы – это шаг в более глубокую зависимость. Однажды вечером они задержались в магазине. Антон закрывал отчетность, его лицо было напряжено, он хмурился, щелкая мышью. В магазине уже погасили половину света, только над кассой горела лампа, выхватывая из тьмы его склоненную голову.
– Илья, иди сюда, – сказал Антон, не поднимая глаз. – Я устал. Ноги затекли.
Илья стоял у витрины, переставляя манекены. Он замер.
– Здесь? — переспросил он, оглядываясь на стеклянную дверь, за которой в темноте ТРЦ уже никого не было.
– Здесь, – ответил Антон. – Никого нет. Я хочу доделать отчет и чтобы мне делали массаж. Это сложно?
В его голосе не было злости. Была усталость и лень. Но также — незыблемая уверенность, что Илья не откажет.
И Илья не отказал. Он опустился на колени прямо на холодную напольную плитку рядом с креслом Антона. Он сидел за столом, откинувшись на спинку, и вытянул ноги вперед, скрестив их. Илья осторожно развязал кроссовки - они были со шнурками, которые Антон вечно завязывал небрежно, и снял их. Запах был терпким, знакомым. Он уже не раздражал, не вызывал отвращения. Он стал для Ильи чем-то вроде запаха дома. Его короткие носки сегодня были
Семья Мэнсфилд