губам. Я пила жадно, вода текла по подбородку, по шее, между грудей. Толик смотрел, как капли блестят на моей смуглой коже, и улыбался.
— Хорошая сучка, — сказал он. — Пьёшь, как после марафона.
Я откинулась на покрывало, раскинула руки, уставилась в вечереющее небо. Где-то по близости всё ещё пели птицы, но теперь пение казалось частью этого вечера, таким же далёким и неважным, как всё, что осталось дома.
— Зачем ты вообще пошла за травой? — спросила я сама себя. — От чего бежала?
Я смотрела в небо и думала о том, что дома меня ждёт ребёнок, которого я оставила со своей матерью, и что нужно будет вернуться домой, и что будет стыдно, и что этот стыд я уже сейчас хочу, чем то запить, закурить, забить чем-нибудь ещё.
Янош хмыкнул, провёл ладонью по моему животу, ниже, туда, где всё ещё было мокро и горячо.
— Теперь мы тебе не дадим скучать, — сказал он. — Теперь у тебя есть мы.
Я засмеялась — хрипло, пьяно, и смех перешёл в стон, когда его пальцы скользнули внутрь. Я раздвинула ноги шире, не открывая глаз.
— Ещё..., — прошептала я. — Пожалуйста, продолжай.
Артур вернулся первым. Он встал надо мной на колени, взял меня за щиколотки, развёл ноги, приставил член к киске, из которой вытекала сперма Яноша, и вошёл — одним толчком, до конца. Я вскрикнула, выгнулась, вцепилась пальцами в покрывало. Артур начал двигаться — резко, глубоко, с хлёсткими шлепками, и каждый удар отдавался во мне эхом.
Толик опустился рядом, взял меня за подбородок, повернул к себе.
— Рот открой, — сказал он.
Я открыла рот, и он вошёл — глубоко, до горла. Я замычала, задвигала головой, обхватила губами. Христо, отдышавшийся, подошёл сбоку, взял мою руку, положил на свой член. Я сжала, начала двигать — неумело, но жадно, и он застонал, накрыл мою ладонь своей, задал ритм.
Так они и трахали меня — втроём, вчетвером, снова и снова, пока вечер не опустился на берег окончательно. Я уже не считала, сколько раз кончила. Я потеряла счёт и своим стонам, и их словам, и тому, кто именно был во мне в каждый момент. Осталось только тело — горячее, обнаженное, ненасытное, — и руки, и рты, и члены, и запах травы, реки, пота и спермы.
Когда всё закончилось, я лежала на покрывале, глядя в небо, и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.Потом все же собралась силами, пошла искупалась в реке, помылась, вымыла все свои растраханные дырочки. Парни сидели рядом, курили, передавали друг другу папиросу. Толик бросил мне свою рубашку.
—На накинь, — сказал он. — Вечером у реки холодно.
Я натянула рубашку, села, обхватила колени руками. Смотрела на тёмную воду, на отражение неба, на огонёк папиросы в руке Артура.
— Это было только начало, — сказал Толик, глядя на меня. — Ты же понимаешь?
Я кивнула, не оборачиваясь.
— Понимаю, ответила я. Я натянула свою юбку, футболку, поверх — рубашку Толика, которая всё ещё пахла табаком и его потом. Ноги подкашивались, между ног саднило, но это было какое-то приятное, тяжёлое ощущение. Мы погрузились в «девятку» — я снова села на заднее сиденье, зажатая с двух сторон. Машина тронулась.
По дороге домой мне пришлось им сосать на заднем сидении, всю дорогу. Они смеялись, гладили меня по голове, говорили «какая я хорошая хуесоска, какая я молодец», а я продолжала, уже почти машинально. К тому времени, как мы подъехали к моему подъезду, у меня уже болела челюсть, а на лице и в волосах сохла сперма.
Истори - Х