Снег шёл с самого утра, густой, почти невесомый, и к вечеру загородный дом стоял в нём, как в вате. Двухэтажный, с тёмными брёвнами и широкими окнами, он светился изнутри, и на белом дворе этот свет лежал жёлтыми пятнами, в которых кружились снежинки. Я стоял у окна в гостиной и смотрел, как заметает подъездную дорожку, а за спиной у меня гремели голоса, смех, звон бокалов.
Мы сняли этот дом ещё в ноябре, чтобы встретить Новый год парами. Точнее, парами уже не получалось — Таня приехала одна, без пары, и никто не спрашивал почему. Она сама сказала, ещё на пороге, стряхивая снег с воротника: «Я в этом году сама себе компания». И улыбнулась так, что вопрос отпал сам собой.
Гостиная была просторной, с высоким потолком и камином, в котором горели берёзовые поленья. Пахло хвоей, мандаринами и горячим воском. Ёлка стояла в углу, высокая, до самого потолка, и на ней мигали гирлянды, отражаясь в тёмном стекле. Стол уже был накрыт — белая скатерть, свечи, салаты, которые женщины готовили с самого утра, то и дело выбегая на кухню и возвращаясь с новыми тарелками.
Миша стоял у камина и подкидывал дрова. Он был в тёмном костюме, без галстука, рукава рубашки закатаны до локтей. Катя сидела на диване, подобрав под себя ноги, и перебирала струны гитары, которую нашла где-то на втором этаже. У неё не получалось, она смеялась и говорила, что в детстве её учили, но всё забылось. Оля стояла рядом с ней, наклонялась, показывала аккорды, и её длинные серьги покачивались в такт.
Девушки оделись, как на приём. Наташа выбрала тёмно-синее платье в пол, с открытыми плечами, и я ещё в спальне, когда она застёгивала серьги, сказал, что она похожа на декабрьскую ночь. Она фыркнула, но щёки у неё порозовели. Я не удержался и шлепнул ее по попке. Катя надела бордовое, обтягивающее, с разрезом до бедра. Оля — серебристое, струящееся, как жидкий лёд. Таня приехала в чёрном, строгом, с глухим воротником, и в нём она выглядела старше всех, хотя мы были ровесниками.
Толя сидел в кресле у окна, вытянув ноги, и смотрел на всех с ленивой улыбкой. Он всегда так смотрел — будто всё, что происходит, он уже видел и знает, чем кончится. Рядом с ним на подлокотнике стоял бокал с шампанским, уже наполовину пустой.
До полуночи оставалось около часа. Я отошёл от окна, взял со стола бутылку, долил себе и подошёл к камину. Миша хлопнул меня по плечу. На полу, рядом с окном уже скопились бутылки
Огонь трещал, и от него шло ровное, сухое тепло. Я смотрел, как пламя лижет поленья, и думал, что хорошо бы, чтобы этот год начался тихо. Без сюрпризов. Без всего того, что обычно начинается в новогоднюю ночь и потом тянется за тобой весь январь.
Таня подошла к столу, взяла мандарин и начала чистить его медленно, аккуратно, длинной спиралью. Она стояла спиной к нам, и я видел, как напряжены её плечи под чёрной тканью. Что-то в ней было не так весь вечер — не то, чтобы грусть, а скорее ожидание, как будто она всё время прислушивалась к чему-то за стенами дома.
— Тань, — позвал я, — ты как?
Она обернулась, и лицо у неё было спокойное, почти безмятежное.
— Нормально. А что?
— Да так. Показалось, что ты не здесь.
— Я здесь, — сказала она. — Просто думаю.
— О чём?
— О том, что снег к утру завалит дорогу, и мы все останемся тут до послезавтра.
Она улыбнулась, но улыбка вышла какая-то слишком ровная,
Как мы стали Куколд и Сексвайв