Ирина знала эту квартиру наизусть — до каждой трещины в побелке, до каждого скрипа половицы. Две комнаты, восемнадцать квадратов в хрущёвке на окраине Абакана, окна на глухую стену соседнего дома. Двадцать лет она прожила здесь, и двадцать лет стены помнили одно и то же: как Сергей пыхтит, как пружины старого дивана стонут под его весом, и как через три минуты всё затихает.
Она была красивой той красотой, которая с годами не стирается, а делается острее. Тонкая, узкая в кости, с мягким светлым лицом и длинными волосами, которые она по привычке собирала на затылке. Сорок один год Сергея и вредный цех, где он дышал алюминиевой пылью двадцать лет, сделали своё: мужик он был крепкий, работящий, влюблённый в неё до сих пор, как мальчишка, — и при этом беспомощный в постели.
Он поднимал её ночью, лез, дышал в шею, шарил руками по её телу, и она даже возбуждалась от этого — но потом он заталкивал в неё своё мягкое, вялое, полусогнутое и возил, возил, пока не выдыхался. Иногда требовал взять в рот, чтобы поднять, — она брала, работала долго, челюсть сводило, а он только мычал виновато. И ничего. Никогда ничего.
Ирина давно перестала притворяться. Ложилась, смотрела в потолок, считала до ста. А потом шла на кухню, курила в форточку и думала, что жизнь, кажется, уже всё.
За стенкой рос Артём. Восемнадцать, широкие плечи, отцовские руки и её глаза. И с некоторых пор — тихая, стыдная, ни с кем не разделённая мысль, что мать он хочет.
Она была его идеалом. Он гонялся за ровесницами, но всё время сравнивал: не та походка, не та шея, не тот голос. А когда за стенкой начиналось — он лежал в темноте без трусов, смотрел в потолок и работал рукой, представляя себя на отцовском месте. Ему было стыдно до пяток. И всё равно каждую ночь он ждал этих звуков.
В ту ночь Сергей пришёл в час, пьяный в доску, и полез сразу, даже не умывшись.
— Ир, ну чё ты спишь...
— Серёж, у тебя перегар такой, что стены гнутся.
— Нормально всё. Дай...
Он возился, пыхтел, промахивался. Вялый, мокрый от пота, воняющий сивухой. Ирина лежала, стиснув зубы, и чувствовала, как её раздражение поднимается изнутри, как волна.
— Да не так, господи... — вырвалось у неё. — Ты давишь весь.
— Не так? — обиделся он. — Может, научу тебя?
— Может, и научу. Всю жизнь одно и то же.
За стенкой Артём уже отбросил одеяло. Он слышал всё, и рука его ходила быстро, привычно, и он почти ненавидел отца за то, что тот сейчас там, с ней, и не умеет.
— Да пошло оно всё, — громко сказал Сергей, слез, отвернулся к стене. — Спать буду.
Через минуту он уже храпел.
Ирина полежала. Потом встала, накинула халат, вышла в коридор. И не в ванную, а в соседнюю комнату, к сыну. Приоткрыла дверь.
— Артём, ты не спишь?
— Не сплю, — сказал он, и голос сорвался.
— Можно я у тебя лягу? — она говорила тихо, почти сердито. — Отец воняет, храпит. Бесит просто.
— Ложись, конечно.
Она прошла в темноте, села на край дивана, сбросила халат и легла спиной к нему. И только вытянулась — поняла: он голый. Коленом коснулась его бедра и почувствовала горячую, гладкую кожу.
— Ты что, без трусов? — шёпотом.
— Ну... — он сглотнул. — Жарко.
Она не сказала ничего. И не отодвинулась.
Лежали долго. Молчали так, что слышно было, как в соседней комнате свистит отцовский храп, как гудит холодильник на кухне. Ирина чувствовала, как от его
Папа и я