до самого основания. Тепло обволокло его, плотное и невероятно мягкое, живое. Вера легко застонала во сне, низко, горловым звуком — «Мммннх...» — и ее бедра инстинктивно подались навстречу.
Гриша начал двигаться, сначала медленно, боясь разбудить ее, но ритм и животная страсть быстро захватил его. Каждый толчок глубже погружал его в ее тело, в ее сущность. Он наклонялся, чтобы ощутить запах маминой кожи, смешанный с алкоголем, потом, целовал ее шею, и легонько уголки губ. Его яйца хлопали о ее промежность с глухим, сочным звуком «шлеп-шлеп-шлеп». Он чувствовал, как внутренние стенки ее влагалища цепляются за его ствол, как они сжимаются и отпускают в такт его движениям. Его собственная нужда росла, превращаясь в давящее, неумолимое давление внизу живота. Он ускорился, его бедра работали как поршни, ударяя в нее с силой, от которой пружины кровати начали жалобно скрипеть. Мама стонала все чаще, ее голос становился выше, просительнее: «Ах... а-ах... м-да...» Ее руки бессознательно сжали простынь.
Когда оргазм накатил на него, он был оглушительным и всепоглощающим. Он вогнал себя в нее до предела, почувствовав, как его член пульсирует, изливая горячие потоки спермы глубоко в ее матку. Звук, который он издал, был хриплым, сдавленным рыком. Он оставался внутри нее, дрожа, пока последние спазмы не стихли. Только потом, когда острая страсть отступила, оставив после себя тяжелое, липкое спокойствие, им овладел ужас. Он вытащил свой влажный, все еще полустоячий член, быстро надел трусы и, не глядя на спящую мать, подняв джинсы выскользнул из комнаты.
Вера проснулась утром с пульсирующей головной болью и с мутным, туманным воспоминанием о жарком, похотливом сне.
«Я лежала, это была кровать или диван. Мои ноги широко разведены в сторону, голые пятки упирались в матрас, взгляд прикован между моих ног, я смотрела на свою пизду и член, болезненно напряженный, он подрагивал, слегка прижавшись залупой к моей пизде, он слегка увлажнил мои половые губы своим предэакулянтом. Подтянулся ближе, приподнял бедра и начал входить.
Я почувствовала, как его твердая головка с силой раздвигает мои половые не достаточно увлажнившиеся губы, потом мгновение и я чувствую уже слегка влажную залупу которая легко пробила барьер влагалища и нырнула глубоко в тепло. Это было физически приятно, но грубовато. Через секунды и уже сочилось из моей пизды моя смазка, скользя по промежности, анусу и делая белоснежную простынь мокрой. Он двигаться. Сначала медленно, чтобы вдавить свой член по всей длине, а потом резко и часто, наши тела хлюпают, трутся друг о друга лобками в жаркой постели.
Его движения становились стихийными и порывистыми, он как пила прорезал меня насквозь, каждым ударом вгоняя себя до самого основания, а я принимала его горячее дерево внутрь себя. Мои глаза слезились от напряжения, а стоны вырывались сами собой, то сдавленные, то истеричные, пока все не кончилось. Резко. Как и началось.
Я чувствовала его тряску, чувствовала, как горячее семя выстреливает в меня раз за разом, заливая внутренности, но не видела его лица или не запомнила его. Это был невероятный сон.»
Когда Вера пошла в душ и почувствовала легкую саднящую боль между ног, а потом заметила на внутренней стороне бедер засохшие белесые пятна, не относящиеся к ней... туман рассеялся, оставив после себя холодную, кристальную ясность. Она провела день в оцепенении, механически выполняя работу по дому, избегая взгляда сына. Гриша тоже молчал.
Два дня спустя в доме все ещё витало неловкое молчание.
Я замечал на себе взгляд мамы, полный недоумения, стыда и — к моему изумлению — проблеска какого-то темного любопытства. Запах ее, смешанный с моей собственной спермой, все еще стоял
Не стреляй. Часть 2. (12 из 21). Наташа, Андрей, Катя и мальчики