Год. Ровно год прошел с тех пор, как я собрал свои нехитрые вещи, снял квартиру в другом конце города и перестал быть частью ее привычного, размеренного мира. Мне тридцать. Возраст, когда мужчина должен твердо стоять на ногах, но почему-то именно сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что все эти годы я лишь орбитой вращался вокруг ее солнца.
Отца я не помню. Точнее, я его никогда не видел. Мама никогда не говорила о нем, не хранила фотографий в пыльных альбомах, не вздыхала по вечерам у окна. Мы всегда были только вдвоем. Она и я. Ее зовут Елена, но для меня она всегда была просто «мамой», хотя последнее время это слово застревало в горле, вызывая странный, тягучий дискомфорт. Ей пятьдесят один. Но цифра в паспорте — это лишь сухая статистика, не имеющая ничего общего с реальностью.
Она красивая. Нет, это слово слишком плоское, слишком обыденное для нее. Она была другой. Голубоглазая блондинка с тяжелыми, пепельными волосами, которые она часто собирала в небрежный пучок, оставляя шею открытой. Шея у нее была длинная, лебединая, с выступающими, хрупкими ключицами. Ростом она была невысока, но стоило ей встать, и казалось, что ноги у нее от самой талии. Маленькая, аккуратная стопа, тонкая, почти осиная талия и довольно тяжелая, пышная грудь, которая странно контрастировала с ее очень худыми, жилистыми руками и ногами. Кожа — отдельная история. Она всегда была немного смуглой, словно от природы, словно она только что вернулась с побережья, хотя мама клялась, что это просто генетика и частые прогулки. Я всегда подшучивал над ней, говоря: «Мам, ты у меня как персик, тебе только на солнце лежать». Она смеялась, и от этого смеха у нее забавно морщился нос.
Но была у нее одна особенность, которую я не мог объяснить ни себе, ни кому-либо еще. У нее был неестественно длинный, гибкий язык. Помню, мне было лет пятнадцать, я дулся на нее из-за какой-то ерунды, сидя на кухне. Она подошла, протянула мне чашку чая, а потом вдруг, с совершенно неуместной для ее возраста и статуса грацией, высунула кончик языка, дразня меня, и подмигнула. Это было похоже на какую-то дикую, хищную, почти кошачью игру. Она любила так подшучивать надо мной, когда мы веселились, когда между нами было то самое невидимое напряжение, которое возникает, когда двое людей знают друг о друге слишком много.
Она работала бухгалтером. Цифры, отчеты, скучные таблицы. Но по вечерам, а иногда и по выходным, она уходила на фитнес. Я не знал, что она там делает, но ее тело оставалось упругим, подтянутым, словно время боялось к ней приближаться. Мужчин рядом с ней не было. Никогда. Ни ужинов, ни звонков по ночам, ни случайных гостей. Я был ее единственным мужчиной, ее защитой и ее смыслом. По крайней мере, я так думал.
В баре было душно, громко и пахло смешанным запахом дорогого парфюма, пролитого виски и чужих секретов. Мы с пацанами собирались редко, но если уж собирались, то на базе у нашего общего знакомого, Серого, в его любимом месте на окраине.
Я задержался. Пробки, аврал на работе, отговорки — неважно. Когда я протиснулся сквозь густую толпу к нашему столику в полумраке, ребята уже были «на низком старте». На столе стояли полупустые бокалы, а сами они сбились в кучу, склонившись над чем-то, что держал в руках Давид.
Давид — мой старый приятель. Высокий, широкоплечий, из тех, кто не пропускает ни одной тренировки в зале и знает о протеине больше, чем о собственной душе. Он был
ПАРОДИИ