Я жил отдельно от родителей — переехал работать в другой город. Брат остался там же, но тоже жил отдельно, так что у нас повелось: все рядом, но каждый сам по себе. Я звонил матери по воскресеньям, коротко, про погоду и работу. Она отвечала бодро и всегда добавляла: «Ты бы приехал». Я обещал. Не приезжал.
Про измену отца я узнал от неё. Она позвонила поздно, в конце апреля, когда я уже собирался спать. Голос дрожал, слова путались, она начинала фразу и бросала её на середине.
— Я нашла у него в телефоне... Я не лазила, я просто взяла — он попросил посмотреть погоду, а там... Сынок, там такое...
— Мам, подожди. Дыши.
Она всхлипнула в трубку — коротко, будто ей было стыдно плакать. Потом рассказала: какая-то женщина, SMS, он клянётся, что больше не будет, что это было один раз, что она ему не верит. Я слушал и не знал, что сказать. Такие вещи не решаются по телефону, за сотни километров, когда ты даже не можешь сесть рядом.
Потом были недели звонков. Я успокаивал её, как умел, — неуклюже, короткими фразами, которые сам ненавидел. Отец звонил мне отдельно, тем же ровным голосом, каким говорил про рыбалку:
— Сынок, я всё понимаю. Я дурак. Но это закончилось. Скажи ей.
Я передавал его слова матери. Она не верила.
— Он так говорит, потому что ты его сын. А мне что делать? Смотреть, как он врёт?
В один из вечеров она снова плакала в трубку — увидела очередное сообщение, уже на её глазах. И я сказал:
— Приезжай. Хоть на пару недель. Возьму отпуск, погуляем, сменишь обстановку.
Она помолчала. Я слышал, как она сморкается.
— А отец?
— А отец пусть побудет один. Может, что-то поймёт.
— А работа? У тебя же...
— Разберусь.
Она согласилась. Был уже конец апреля, теплело.
Я положил трубку и минуту сидел в темноте, глядя в окно. И поймал себя на странном чувстве — не только жалости. Будто я выиграл что-то. Это было неприятно, и я не стал об этом думать. Переключился на что-то другое.
Надо сказать одно. С матерью у нас никогда не было особенно близких отношений — обычные мать и сын, без лишних эмоций. Она не сюсюкала, я не делился. Но после моего переезда она словно оттаяла: звонила чаще, при встрече норовила расцеловать — не в щёчку, а по-матерински, в губы, крепко, двумя руками держа за плечи. Я вырывался, отворачивался, ворчал: «Мам, ну хватит». Тогда мне казалось, что это слишком.
Возможно, вырывался не только поэтому. Было в этом что-то, чего я сам себе не признавал. На прошлый Новый год, когда все выпили и она танцевала с братом на кухне под старое радио, я поймал себя на мысли, что смотрю на неё не как на мать. Платье, распущенные волосы, смех — и я тут же одёрнул себя, так резко, что стало стыдно. Мысль мелькнула и исчезла. Но осталась где-то на дне, как соринка, которая не мешает жить, пока не начнёшь тереть глаз.
Глава 2. Диван у окна
Она приехала в начале мая, утренним поездом. Я встречал на вокзале, в толпе нашёл её сразу — серое пальто, дорожная сумка, растерянное лицо. Она увидела меня, и лицо изменилось: сначала удивление, будто не верила, что я приду, потом — такая открытая радость, что у меня защемило в груди. Я вдруг понял, как давно не видел её такой. Не уставшей, не озабоченной, не с телефоном в руке.
Обнялись. Она держала меня долго, крепче, чем нужно, уткнувшись лицом в плечо.
Автостопщицы хиппи.Часть 2