В машине она держала сумку на коленях, как школьница, и смотрела в окно. Город ей, кажется, понравился: она то и дело говорила «ой, смотри» и «а это что». Я отвечал. Было легко — легче, чем я боялся.
Дома мы распаковали вещи, расставили всё по местам. Она сразу начала командовать: «а полотенце куда», «а кружки у тебя где». Бытовые мелочи, но в них было что-то уютное — будто она не гостья, а вернулась.
Квартира у меня была однокомнатная, но просторная: узкая старая кровать у стены и большой раскладной диван. Я настоял, чтобы она спала на диване, а я — на кровати.
— Давай я на кровати, — сказала она. — Она твоя.
— Мам, мне так удобно. Правда.
Я не хотел думать, почему мне так важно, чтобы она спала дальше. Диван стоял у окна, кровать — у противоположной стены. Между нами было расстояние. Мне оно было нужно. Или я так думал.
Когда она в первый вечер поцеловала меня в губы — просто так, на ночь, — я не отстранился. Не отвёл голову, не ворчнул, как обычно. Просто замер на секунду. И сам не понял почему. Она тоже это заметила — улыбнулась чуть удивлённо, но ничего не сказала. Ушла к дивану.
Я лежал потом в темноте и думал: почему не отстранился? Ответа не было. Только сердце стучало чуть громче обычного, и я слышал, как она ворочается на диване, — тоже не спит.
Глава 3. К хорошему привыкаешь
Первые дни прошли в рутине, и это было неожиданно хорошо. Утром она гремела чашками, что-то бормотала себе под нос, собирала мне бутерброды — я отвык, что кто-то это делает, и делал вид, что не замечаю, как мне это нравится. Возвращался — а в квартире тепло, свет горит, и она уже что-то хлопочет. Мы сидели допоздна, говорили ни о чём. Обычная жизнь, которой у меня не было много лет.
К хорошему привыкаешь быстро. Я и не заметил, как начал ждать её вопросов про работу, как мне стало нравиться, что кто-то встречает меня с ужином. Она тоже ожила — перестала вздрагивать от каждого звонка, смеялась над чем-то в телевизоре, что-то напевала на кухне. Мы просто жили рядом, и это было хорошо. Просто. Без подтекста.
Отпуск мне дали не сразу — только через полторы недели. До этого я пропадал на работе с утра до вечера, а она обустраивалась одна: убирала, готовила, гуляла по городу. И квартира на глазах менялась. Из холостяцкого логова — с разбросанными носками и пустым холодильником — она превращалась в место, куда хотелось приходить. На подоконнике появилась какая-то мелочь, привезённая ею, а на столе — её кружка, большая, с синим ободком. Эта кружка почему-то зацепила меня сильнее всего. Она стояла рядом с моей, и это выглядело так, будто она жила здесь всегда.
Раньше я мог зайти с ребятами в бар, посидеть, потянуть пиво. Теперь отказывался: «Дела». Врал. Просто тянуло домой — и я сам удивлялся этому.
После работы мы подолгу сидели на кухне. Я рассказывал про работу — скучно, как мне казалось: отчёты, совещания, один и тот же начальник с одними и теми же шутками. Она слушала так, будто это была захватывающая история, задавала вопросы, ахала в нужных местах. Потом делилась впечатлениями от прогулок: какой парк, какая церковь, какие голуби на площади.
Как-то раз она нашла в шкафу мою старую футболку — с дурацкой надписью, которую я носил ещё в университете. Долго смеялась, прикладывала к себе, говорила, что заберёт её себе вместо пижамы. Я делал
брат моей поруги