Прошло три дня, прежде чем она позвонила. Я знал, что она позвонит, — она сказала «я устрою», и она была из тех женщин, которые не бросают слов на ветер. Но всё равно, когда я услышал её голос из кухни, когда понял, с кем она говорит, внутри у меня что-то оборвалось. Я сидел в комнате, смотрел в телефон, не видя экрана, и слушал, как она коротко, деловито договаривается о субботе. «Да, в семь. Хорошо. До встречи». И всё. Она положила трубку, вошла в комнату и сказала, глядя мне в глаза:
— В субботу. В семь.
Я кивнул. И мы оба сделали вид, что это обычное дело. Как будто мы обсуждали гостей на ужин, а не мужчину, который трахал мою жену и которого я собирался впустить в свой дом.
Следующие три дня были странными. Мы жили как обычно — работа, ужин, телевизор, — но между нами теперь была не стена, а договорённость. Мы оба знали, что будет в субботу, и это знание висело в воздухе, как запах газа, который чувствуешь, но не можешь найти. Мы не говорили об этом напрямую. Но в среду вечером, когда она мыла посуду, а я сидел за столом, она вдруг сказала, не оборачиваясь:
— Ты должен понять, что это не просто... секс. Это будет по-другому.
— По-другому, — повторил я.
— Да. — Она выключила воду и повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем. — В прошлый раз ты просто смотрел. А теперь ты будешь в этом. Ты понимаешь, что это значит?
— Не совсем.
Она подошла и села напротив. Положила полотенце на стол. И сказала тихо, но твёрдо:
— Это значит, что ты не просто муж, который знает. Ты — муж, который разрешил. Который хочет. Который участвует. И если ты не готов к этому, лучше сказать сейчас.
Я смотрел на неё. На её лицо, на её глаза, в которых не было ни вызова, ни жалости, — только вопрос. И я понял, что она права. Это не просто «посмотреть ещё раз». Это переступить черту, после которой я уже не смогу сказать, что я просто жертва обстоятельств. Я выбираю это. Я хочу это.
— Я готов, — сказал я. И сам удивился, как твёрдо это прозвучало.
Она кивнула. И больше мы к этому не возвращались. Но в четверг она спросила:
— Где ты хочешь быть, когда он придёт?
— В смысле?
— Ты хочешь сидеть с нами за столом? Или ты хочешь быть в комнате? Или... — Она помолчала. — Или ты хочешь, чтобы я всё сделала сама, а ты просто ждал?
Я задумался. Впервые за эти дни я задумался о деталях. Не о том, что будет, а о том, как это будет. И от этих мыслей у меня встал.
— Я хочу быть за столом, — сказал я. — Хочу познакомиться. По-человечески.
— Хорошо. — Она улыбнулась. — Тогда я приготовлю ужин. Что-нибудь простое, но вкусное. И вино. Он пьёт красное.
— Ты знаешь, что он пьёт?
— Знаю.
И в этом «знаю» было столько всего — близости, знания, интимности, — что мне захотелось её ударить и поцеловать одновременно. Но я сдержался. Я просто кивнул.
В пятницу вечером мы сидели на кухне, и она инструктировала меня, как будто я был новобранцем, а она — сержантом. Не в унизительном смысле, а в деловом. Она говорила спокойно, чётко, и я слушал, как будто это был план операции.
— Он придёт в семь. Я открою. Ты будешь в комнате, выйдешь, когда я позову. Познакомитесь. Сядем за стол. Будем пить, разговаривать. — Она
Кpисти после школы