огромный, горячий, пульсирующий, и я чувствовала каждую вену, каждый миллиметр. Он касался таких мест, о существовании которых я даже не знала. Где-то глубоко, в самом нутре, вспыхивали искры, разгоняя кровь, заставляя сердце биться быстрее.
— Ох... — только и выдохнула я, вцепившись в его плечи.
Макс улыбнулся уголками губ, глядя на мою реакцию. В его серых глазах — темнота, голод и удовлетворение. Он видел, как я принимаю его, как мое тело сжимается вокруг его члена, пытаясь привыкнуть к этому огромному, невероятному размеру.
Он начал двигаться. Медленно, плавно, давая мне привыкнуть к каждому толчку. Его член выходил почти полностью — я чувствовала, как головка скользит по стенкам, как ствол растягивает меня на выходе, — и снова входил, глубоко, до самого конца. Каждый толчок отдавался во мне вспышкой, разгоняя кровь, приближая к чему-то новому, неведомому.
Я смотрела в его серые глаза и тонула в них, но также посматривала за происходящим вокруг.
Женя с Жанной были в кресле. Она сидела на нём сверху, лицом к нему — её длинные ноги обхватывали его бёдра, колени упирались в мягкие подлокотники, мышцы на них подрагивали от напряжения и удовольствия. Светлые волосы разметались по плечам, касаясь ключиц, обрамляя идеальную бледную кожу, которая блестела от лёгкой испарины в свете свечей.
Она двигалась медленно, плавно, будто танцевала под музыку, которую слышала только она. Поднималась почти до конца — так что его член выходил из неё, блестящий, мокрый, с головкой тёмно-розового цвета, и на мгновение зависала, позволяя мне увидеть, как её выбритая киска сжимается вокруг него, как розовые влажные складочки ещё тянутся за уходящим стволом. А потом снова опускалась — медленно, глубоко, принимая его целиком, до самого основания. Каждый раз, когда она садилась до конца, её тело вздрагивало, грудь подпрыгивала, и из горла вырывался тихий, низкий стон.
Женя запрокидывал голову, выдыхал сквозь зубы, мышцы его шеи напрягались, кадык ходил вверх-вниз. Одна его рука запуталась в её светлых волосах — пальцы сжимали пряди, собирали их в кулак, но не дёргали, не тянули. Просто держали, будто боялись отпустить, будто она была единственным, что удерживало его в реальности. Другая рука лежала на её бедре — гладила, сжимала, помогала двигаться, направляла ритм, но не перехватывала инициативу.
Они не просто трахались. Они будто танцевали — медленно, тягуче, в каком-то своём ритме. Жанна сидела на Жене сверху, запрокинув голову, светлые волосы разметались по плечам, касались его груди. Он гладил её по бёдрам, по спине, смотрел снизу вверх с такой нежностью, что у меня сердце защемило.
Она наклонялась к нему, целовала — долго, глубоко, не размыкая губ. Он отвечал, и их языки встречались, сплетались. И даже не прекращали двигаться — её бёдра плавно поднимались и опускались, его член входил и выходил из её выбритой киски, блестящий, мокрый. И всё это — не отрываясь друг от друга.
Я смотрела и чувствовала себя почти лишней. Но оторваться не могла. Это было слишком красиво.
Паша с Леной были у стены. Он прижимал её к прохладной поверхности, она стояла, опираясь на руки, чуть согнувшись, выгнув спину, как кошка. Её длинные ноги были слегка расставлены, и каждый раз, когда он входил в неё сзади, её ягодицы вздрагивали, отскакивая от его бёдер с глухим влажным шлепком.
Его руки сжимали её бёдра — сильно, пальцы впивались в кожу, оставляя красные следы, которые тут же бледнели и снова наливались цветом. Он двигался резко, глубоко, не давая ей передышки. Лена выгибалась ещё сильнее, откидывала голову назад, и каждый его толчок отдавался её стоном — громким, откровенным, почти криком,
Собор Какой-то там Матери