И тогда он увидел: ниже, там, где тонкая белая ластовица натягивалась между её бёдер.
Ткань была тёмная. Промокла насквозь. Хлопок облепил её и очерчивал складки.
Геннадий медленно провёл большим пальцем по краю мокрой ткани — не снимая, не залезая, просто одним движением по внутреннему шву. Катя перестала дышать. Зажмурилась так, что лицо её сжалось. Она всё понимала. Что стоит перед ним с голым задом, что трусы её говорят за неё. И что дядя Гена тоже возбуждён, как и она. Уши горели сильнее исхлёстанной кожи.
Уголок рта Геннадия дрогнул.
— Вон оно как, — сказал он тихо, с хрипотцой.
Он разжал пятерню на её запястьях и отступил на шаг.
Вставать с верстака Катя не спешила — сначала потому, что ноги не держали, потом потому, что не знала, куда деть лицо. Шорты натянула дрожащими руками. Пуговицу застегнула не с первого раза. Стояла, опустив голову, глядя в стружку у своих босых ног.
Геннадий скинул крючок. Дверь распахнулась, в сарай хлынул раскалённый полдень.
— Телефон полежит тут, — ровно сказал он, кивнув на полку. — Дрова за сараем. По три чурки за раз, спину не рви. Сложишь у предбанника и позовёшь меня, проверю. Поняла?
Ком в горле пришлось проглотить дважды.
— Поняла.
Она проскользнула мимо него в дверь, щурясь от света и чувствуя спиной его тяжёлый, спокойный взгляд. Каждый шаг отдавался на заднице тупым, пульсирующим теплом, а между ног было мокро.
У поленницы за сараем Катя остановилась, прислонилась ладонью к горячей стене и несколько секунд просто стояла, глядя в одну точку.
Уже опоздал